Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 39

За это время вокруг нас собралась большая компания молодёжи. Молодые мужчины пришли посмотреть на давно анонсированный поединок между Мельниковым и Зарубиным. Они уже знали, что Генку «спеленали» милиционеры. Активно это событие обсуждали. Сошлись во мнении, что Генка сегодня был пьян. Потому что он принёс на танцы нож, да ещё и воспользовался им. При этом хвалили Мельникова за то, что он всё же пришёл к фонтану — как «честный пацан».

В половину первого ночи «общественное мнение» постановило, что Зарубин не придёт — поединок не состоится. Но расходиться зрители не спешили. Слушали выступление Мельникова и Володина. Две изначально будто бы противоборствующие стороны (одни поддерживали Мельникова, другие — Зарубина) смешались в общую группу, едва только причина в разделении исчезла. Пыхтели сигаретами, беззастенчиво распивали спиртное в общественном месте. Громко спорили, смеялись.

Даня убедился, что его не упрекнут в трусости (не решат, что он сбежал с поединка) — выпросил у меня мотоцикл: покататься. Кивачка недовольно взревела, словно пожаловалась на то, что я подпустил к ней посторонних. Резво унесла Даню и прижавшуюся к его спине Шурку в темноту парка. Из темноты до нас донёсся испуганный и весёлый Шуркин визг — он быстро растворился в хоре мужских голосов и в шелесте листвы. Федя Володин исполнил очередную песню Высоцкого, накрыл струны ладонью.

— Медведь, — сказал он, — может, ты сыграешь?

Федя протянул мне гитару.

Спросил:

— Что там у вас в столице сейчас поют?

Я принял у него гитару, на пару секунд задумался. Голоса вокруг меня стихли — на моём лице скрестились полтора десятка взглядов. Посмотрела на меня и Надя.

Я заглянул в её глаза, улыбнулся и провёл рукой по струнам.

— Светит незнакомая звезда, — пропел я, — снова мы оторваны от дома…

Ветер подул мне в спину, отогнал от меня клубы табачного дыма — чтобы я лучше рассмотрел Надино лицо. Прямой взгляд, горделиво приподнятый подбородок, тёмные глаза, обозначившие вершины треугольника родинки в ямочке между ключицами. И эти завитушки волос на лбу — в точности, как у Кати Татариновой на Ромкином рисунке, который много лет провисел у меня над письменным столом. Ветер забрался мне за воротник, по моим рукам и по спине вдоль позвоночника пробежал холодок.

Я улыбнулся и спел:

— Надежда — мой компас земной…

Глава 17

Перед сном Надя спросила:

— Александр, что это была за песня? Та, про надежду. Которую ты спел в парке.

— Она тебе понравилась?

Я повернулся и посмотрел в сторону установленной рядом со входом в комнату раскладушки. Шторы я не задёрнул — комнату сейчас освещала луна, замершая в небе напротив окна. Её призрачный свет обрисовал силуэт Надиной головы.

— Хорошая песня, — сказала Надя. — Я её раньше не слышала. Это песня из будущего?

Я улыбнулся и заверил:

— Из самого что ни на есть настоящего. Композитор Александра Пахмутова, слова Николая Добронравова. Песню уже исполнили: в этом году. Артист МХАТа. Не помню, кто именно. Знаю только, что от неё сейчас отказался Иосиф Кобзон. Но через пару лет эту песню споёт Анна Герман. В её исполнении песня понравится слушателям. Её будут петь и Эдита Пьеха, и Муслим Магомаев. Даже Кобзон включит её в свой репертуар. По результатам социологического исследования… от две тысячи пятнадцатого года, если мне не изменяет память… эта песня займёт десятое место в хит-параде самых известных русских песен. Но пока песне не везёт. Её время придёт чуть позже.

Я повернулся на бок, скрипнул пружинами дивана.

Проскрипели и пружины раскладушки.

— Замечательная песня, — сказала Надя.

— Полностью с тобой согласен.

Я усмехнулся и заверил:

— Песни из будущего я пока не пел. На тему будущего я до сих пор говорил только с тремя людьми: с дедом Женей, с Ивановым Олегом Павловичем и с тобой. Считаю: это не та тема, о которой следует трещать на каждом углу. Потому что, во-первых, мне не поверят. А во-вторых, это ускорит появление автоматчиков. Чего бы мне сейчас очень не хотелось. Потому что я пока всем доволен: и местом жительства, и семейным положением. Даже по универу не скучаю. И уж точно не мечтаю о жизни на даче в Подмосковье.

Силуэт Надиной головы чуть сдвинулся.

— Какие у тебя дальнейшие планы? — спросила Надя.

— Планы появятся завтра. Когда поговорю с майором Ивановым.

— Не боишься, что он прикажет ехать в Москву?

— Кому прикажет?

— Тебе.

— Я не подчиняюсь его приказам.

— Но он ведь может и настоять, — сказала Надя.

— Может, — согласился я. — Мы вернулись к теме автоматчиков.

— Думаешь, такое не случится?

— Я на это надеюсь.

— А если вдруг…

— Завтра узнаем.

— Тут ты прав. Узнаем.

Надя поёрзала на раскладушке.

Я задержал взгляд висевшей под потолком люстре — в полумраке она походила на большое осиное гнездо.

Сообщил:

— Я ведь не отказываюсь от сотрудничества с государством, Наденька. Веду себя максимально скромно и соблюдаю субординацию. В моих личных планах изначально были три момента: Ромка, спасение Дани и дед Женя. Дальше я пока не заглядывал. Мельников теперь чувствует себя прекрасно. Спасибо за это тебе и уважаемому КГБ. Деда Женю скоро обследуют в Москве. Это лучшее, на что я мог надеяться. С Ромкой тоже всё будет хорошо, если меня не увезут в Подмосковье. Или если решится вопрос с дедом: его вылечат.

— Евгения Викторовича разместят в хорошей больнице, — сказала Надя. — В Москве. Его осмотрят лучшие врачи. Это я точно знаю. Не спрашивай, откуда.

— Хорошо бы.

— Так и будет.

Я пожал плечами.

— С удовольствием тебе поверю.

— Что касается издания книг…

Я махнул рукой.

Надя мой жест заметила (рука промелькнула на фоне окна), замолчала.

Я сказал:

— Книги с Ромкиными рисунками — это так: моя прихоть. Здорово, если её исполнят. Не исполнят — катастрофой это не станет. Я просто, воспользовался ситуацией в корыстных целях. Попросил кое-что и лично для себя.

Вновь заметил, как Надя приподняла голову.

Услышал её слова:

— Для себя люди обычно просят другое. Мне так кажется.

— Ты о хорошей должности, огромной квартире, машине и государственной даче?

— Что-то в этом духе, — сказала Надя.

— Наденька, ты же комсомолка, — произнёс я. — Выброси из головы капиталистические ценности. Всё это у меня уже было. Я был большим начальником, ездил на крутом автомобиле, жил в историческом центре Питера… то есть, Ленинграда. Дачка была в Карелии на берегу Онежского озера. Больше тебе скажу: ежегодно отдыхал на тёплом песке тропического острова. Всё это было. Без всего этого я прекрасно проживу, можешь не сомневаться. Это вам, молодым, кажется: счастье имеет материальную основу…

Напомнила о себе скрипом раскладушка.

Мой диван ей ответил.

Надя меня перебила:

— Нам, молодым? А ты уже не молодой?

— Я взрослый, Наденька. Я понимаю, что большая должность подразумевает большую ответственность. Мне такой ответственности хватило в прошлой жизни. Пока не хочу. Песок тропического острова быстро надоедает. Машина — не роскошь, а средство передвижения. Она нужна для дела, а не для хвастовства. Если нужна. Отдельная квартира — это здорово. Особенно для молодой семьи. Квартирный вопрос важен, но для меня не критичен: поживу у деда. Что я забыл? Дача? На даче отдыхают. Я пока не устал.

— Тебя послушать, так ты в этом своём будущем жил, как в раю, — сказала Надя.

Она едва слышно хмыкнула.

Я покачал головой: потёрся затылком о подушку.

— Ты снова подменяешь понятия, Наденька. Откуда в тебе столько материализма? Что за мещанский вещизм? Молодость и здоровье — вот настоящие ценности. А ещё: жизни и здоровье близких тебе людей. Всё остальное — это дешёвая мишура. Которая тоже бывает приятной, но вовсе не обязательна. Неужто трудолюбивый и здоровый мужчина не заработает себе на жизнь? Заработает. Весь это вещизм — не мечты, а простая бытовуха. Не превращай её в культ. Мечты об игрушках — это признак детства.