Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 40

Я вспомнил, как раньше вот так же философствовал, лёжа на диване. Там, в Питере. Был тогда одиноким пенсионером. Делал вид, что говорил с французским бульдогом, который сидел в таких случаях около моей кровати и гипнотизировал меня обиженным взглядом.

Вот только Салька мне обычно не отвечал.

— Значит, игрушки тебе не нужны? — спросила Надя.

Я услышал в её голосе нотки иронии.

Заверил:

— Я о них не мечтаю.

— А о чём ты мечтаешь?

— Я вообще не мечтаю. Мечты — это то, что никогда не исполнится. Я ставлю перед собой конкретные достижимые цели.

— Каковы твои цели сейчас?

— Забота о Родине.

Мне показалось, что Надя (там, в полумраке) усмехнулась.

— Звучит… пафосно и высокопарно, — сказала Надежда.

— Только для тех, кто не понимает значения слова Родина, — ответил я.

— Неужели?

— Именно. Для меня, Наденька, Родина — это, прежде всего, моя семья. А ещё город, где моя семья живёт. И страна, в которой тот город находится. Благополучие всего этого меня и волнует. Без какой-либо абстракции. Всё очень конкретно. Поэтому я с удовольствием посотрудничаю с представителями государства. Ради будущего благополучия в нашем государстве. Ведь при благополучии в государстве, то самое благополучие будет и в моём городе, и у моей семьи. Всё это взаимосвязано. Разве не так?

— Город и государство можно сменить, — сказала Надя.

Её голова приподнялась — я почувствовал на своём подбородке Надин взгляд.

Тюлевая гардина на окне будто бы среагировала на Надины слова: грозно покачнулась.

— Это тебе так только кажется, — сказал я. — Потому что ты молодая и неопытная. В другую страну, Наденька, едут за теми самыми материальными ценностями, о которых мечтают не повзрослевшие люди. За выгодой, выраженной в бочках варенья и мешках печенья. Или бегут от ответственности. Это тоже частый вариант. Бывают и так называемые романтичные случаи. Это когда влюбляются в иностранцев, делают выбор между любовью и Родиной. Но люди не едут за границу в поисках новой Родины.

Силуэт Надиной головы опустился ближе к раскладушке.

Надежда сказала:

— Саша, да ты философ.

— Я много лет был неработающим пенсионером. У меня было предостаточно времени на развитие собственной философии.

Раскладушка будто бы спародировала Надино хмыканье.

За окном по проезжей части прогрохотал автомобиль.

— Саша, честно тебе скажу: не представляю тебя старым, — призналась Надя.

— На деда моего посмотри. Я выглядел примерно так же. Разве что был стройнее: уделял время физкультуре. Кстати, о физкультуре. Обратил внимание, что у тебя крепкое тело. Немного изучил его на танцплощадке. На ощупь. Ты каким спортом занималась?

Услышал, как теперь уже Надя потёрлась затылком о наволочку.

— Саша, у меня вечером было желание сломать тебе руку. Там, на танцплощадке.

Я улыбнулся.

Сказал:

— Я танцевал с любимой женой. Это должны были увидеть. Так что там насчёт спорта?

— Спортивная гимнастика, — ответила Надя. — До тринадцати лет. Потом получила травму. Увлеклась пулевой стрельбой, чтобы не сидеть дома. В гимнастику не вернулась. Занималась самбо вместе с мальчишками. Потом… вместе с сослуживцами.

— Ты поэтому пошла в Девятый отдел? Потому что хорошо стреляешь и дерёшься?

Теперь уже я приподнял голову — взглянул в сторону раскладушки.

Мне показалось, что Надя пожала плечами.

Надежда сказала:

— Поэтому в том числе.

— Не разочаровалась в выборе работы?

— Нет.

Надя ответила чётко, по-военному. Звуки её голоса будто бы отразились от стеклянных дверок серванта и умчались в сторону окна. Стихли. Я прислушался к шуму проезжей части за окном, к шелесту листвы.

Тикали настенные часы — отсчитывали оставшееся до моего утреннего пробуждения время. Только теперь я понял, что именно пытался услышать: шумное дыхание французского бульдога, которое бы мне просигналило о том, что я проснулся.

С улицы в комнату снова проник запашок табачного дыма — кому-то из соседей не спалось. Похожий запах наведывался в мою квартиру по ночам и там, в Питере. Вот только тогда он не тревожил меня так же, как сейчас.

— Ладно, любимая жена, — сказал я. — Пора спать. Утром встану рано. Позавтракаю вместе с Ромкой. У него даже в воскресенье завтрак по расписанию. Дед уедет — готовка завтраков станет моим уделом. Тебя не разбужу, дам поспать. Спокойной ночи.

Я зевнул.

Надежда скрипнула пружинами раскладушки и с лёгкой хрипотцой в голосе произнесла:

— Спокойной ночи, Саша.

Утром меня разбудил щелчок дверного замка в прихожей. Я приподнял голову — увидел: Надя не спала. Она приподнялась, посмотрела на дверь, настороженно прислушалась. Солнце за окном уже выглянуло из-за горизонта, но пока не показалось над крышами домов. Поэтому в комнате уже рассеялся полумрак, но освещение пока было скудным. Надя выглядела бледной, но не сонной — собранной, сосредоточенной. Я заметил, что она держала правую руку под подушкой — заподозрил: что там она на ночь спрятала пистолет. Невольно улыбнулся. Потому что подобная предосторожность мне показалась преувеличенной и киношной.

Я бросил взгляд на часы и сообщил:

— Дед пришёл. Завтрак готовить будет. Скоро проснётся Ромка.

Ответом мне стало покашливание в прихожей — дед Женя будто бы нарочно обозначил своё присутствие. Надя чуть расслабилась, бросила на меня хмурый взгляд и поспешно поправила ночную рубашку — невероятно шикарную по нынешним временам: привезённую из ГДР (этот факт я выяснил ещё позавчера вечером). Лицо моей нынешней супруги утром выглядело слегка помятым, но вполне узнаваемым. Отсутствие макияжа и ночной сон не превратили Надю в незнакомку, как это часто случалось с просыпавшимися у меня в комнате женщинами в той, в прошлой жизни. Надя заметила мой пристальный взгляд — прикрыла ноги одеялом.

Я уселся на диване, почесал живот. Взглянул на окно: на заметно посветлевшее небо. Отогнал нахлынувшую грусть (никогда не думал, что стану грустить о мрачных видах питерских улиц). Отметил, что день будет солнечным. Прислушался. С улицы доносились птичьи голоса: пока неуверенные. На кухне уже суетился дед: там позвякивала посуда, поскрипывал пол. Я вспомнил, что когда-то по утрам с недовольством просыпался на работу. Но потом будто бы по привычке добровольно вставал в одно и то же время, будучи на пенсии. Я напомнил себе, что до новой пенсии ещё далеко. Не удержался — громко зевнул. Снова посмотрел на Надю.

— С добрым утром, любимая жена. Завтракать будешь?

— Буду.

Дед громыхал на кухне (по квартире разлетался запах поджаренного сала). Из Ромкиной комнаты звучал искажённый радиопомехами голос ведущего программы «Утренняя гимнастика» (которому не спалось даже в воскресенье): «…Приготовитесь к выполнению гимнастических упражнений. Выпрямитесь, голову повыше…»

Я взял с брата пример: прилежно сделал разминку. Приседания, отжимания, наклоны. Для моего нынешнего тела это было сущим баловством. Я без особых проблем выполнил ещё недавно недоступные мне (семидесятипятилетнему пенсионеру) нормативы. Покрасовался перед наблюдавшей за моими занятиями Надей в новеньких семейных труселях.

Шлёпал босыми ногами по паркету.

«…И ещё раз влево, — говорил в Ромкиной комнате радиоприёмник. — Выпрямиться. Вправо…»

За завтраком мы буднично побеседовали о погоде, о программе телевидения, о Ромкиной учёбе в школе. Я в общих чертах описал деду и младшему брату свои впечатления от вчерашнего выступления ансамбля Володина и Мельникова. Прихвастнул тем, что моя жена прекрасно танцует. Заявил, что вчера на танцплощадке мы с Надей были самой «шикарной» парой. Дед нам напомнил (будто бы между прочим), что сегодня явится Олег Павлович (при Ромке он называл майора исключительно по имени-отчеству). Дед Женя в очередной раз проговорил вслух о своём намерении поехать в Москву на обследование, и что на хозяйстве оставит меня и Надю — к подобным переменам в быту моего младшего брата следовало готовить заранее.