Сумрак и Бездна, стр. 5
Саня посмотрел на него дольше, чем нужно. Потом взял, разблокировал. Сообщений не было. Чаты обычные: Валентина Сергеевна с её «не вся сумма», Беспалый с пропущенными звонками за прошлую неделю, Димка с каким-то мемом про автосервис, реклама микрозайма.
Никакого «НЕ НОСИ».
Никакого «СМОТРИ».
— Ну вот, — сказал Саня. — Нормальный телефон. Просто хозяин идиот.
Он положил мобильник обратно, но спать не пошёл. Вместо этого открыл форточку и закурил, хотя сигареты закончились. Точнее, осталась одна — самая мятая, с надломленным фильтром. Для таких случаев Саня обычно говорил: «Не сигарета, а ветеран труда».
Дым вышел тяжёлый, горький. Он постоял у окна, глядя во двор.
Ноябрьская ночь была мокрой и пустой. Асфальт блестел. Машины стояли под фонарями, будто брошенные. У мусорных баков копалась кошка, такая худая, что казалась собранной из проволоки и злости. В соседнем подъезде мигнул свет.
Саня сделал затяжку и вдруг вспомнил красную детскую варежку на крыше разбитого универсала.
Маленькая.
С белой снежинкой.
Он не взял её. Оставил в боксе. Или положил обратно? Нет. Точно положил на крышу машины. Потом возился с амулетом, телефоном, воротами. Когда уходил — варежку не забрал.
Почему-то эта мысль неприятно кольнула.
— Да плевать, — сказал он себе. — Варежка и варежка.
Но не плевать.
Он докурил, затушил окурок в пустой банке из-под консервов и всё-таки лёг. Сон пришёл под утро — тяжёлый, липкий, без нормального отдыха.
Приснился ему гараж.
Третий бокс, но не совсем третий. Вроде тот же верстак, тот же подъёмник, тот же календарь с девицей, только всё вытянутое, длинное, будто помещение растянули, как старую резину. Лампы висели высоко, но светили красным. Не ярко — будто сквозь мясо.
В центре стоял тёмно-зелёный универсал.
Целый.
Без разбитой морды, без треснувшего стекла. Полированный, гладкий, мокрый. На капоте лежала детская красная варежка. Саня подошёл ближе и увидел, что из варежки течёт вода.
Нет.
Не вода.
Чёрная жидкость, густая, как старое масло.
Она стекала по капоту, собиралась у решётки радиатора и капала на пол.
Кап.
Кап.
Кап.
Саня хотел повернуться и уйти, но ноги не слушались. Машина вдруг включила фары. Свет ударил ему в лицо — не белый, не жёлтый, а багровый, как закат после пожара.
Изнутри машины кто-то постучал в стекло.
Один раз.
Второй.
Третий.
На заднем сиденье сидела девочка лет семи. Лица у неё не было видно — только тёмные волосы, мокрые, прилипшие к щекам. На одной руке была красная варежка. Другая рука была голая, синеватая от холода.
Она подняла ладонь и прижала её к стеклу.
На стекле изнутри проступили буквы:
НЕ БЕРИ ЕГО
Саня открыл рот, но голос пропал.
Девочка повернула голову.
Теперь он увидел её глаза.
Глаз не было.
Только чёрные провалы, а внутри — красный, далёкий отсвет, как небо в зеркале.
Потом из багажника донёсся стук.
Крышка универсала медленно приоткрылась.
В щели лежал амулет.
Он смотрел.
Саня проснулся от собственного хрипа.
Будильник не звонил. Было шесть двадцать семь. За окном только-только светлело. В комнате стоял холод, как будто форточка всю ночь была открыта, хотя Саня точно её закрыл.
Он сел, тяжело дыша.
На полу возле дивана лежала сигаретная пепельница. Рядом — телефон. Всё как обычно.
Кроме одного.
На стекле окна изнутри запотевшими разводами виднелась короткая полоса. Будто кто-то провёл пальцем.
Саня медленно подошёл.
На стекле было написано:
СМОТРИ
Буквы были кривые, неровные, быстро таяли.
Саня замер.
Потом выругался так, что сосед за стеной перестал кашлять.
Он схватил тряпку, стёр надпись, хотя она уже почти исчезла, и отошёл от окна.
— Нет, — сказал он пустой комнате. — Нет. Хрен вам. Я в это не играю.
Фраза прозвучала бодро.
Но руки опять дрожали.
Он умылся. Холодная вода немного привела в чувство. В зеркале он выглядел хуже обычного: глаза красные, щетина темнее, лицо осунувшееся.
— Ну и видок, — сказал он отражению. — Клиент увидит — сам чинить начнёт.
На завтрак не было ни желания, ни нормальной еды. Саня выпил чай без сахара, нашёл в шкафу сухарь, погрыз его, как собака палку, и собрался. По дороге купил пачку дешёвых сигарет, хлеб, плавленый сырок и бутылку воды. В кармане после этого осталось неприлично мало.
Утро было таким же мокрым, как вчерашний вечер. Дождь прекратился, но город ещё не высох. В лужах плавали жёлтые листья, машины шипели по асфальту. Люди на остановке стояли молча, нахохлившись, с лицами, на которых читалось общее желание лечь обратно и не участвовать в этом дне.
Саня сел в маршрутку и всю дорогу смотрел не в окно, а в отражение стекла.
За плечом никого не было.
Ни девочки.
Ни красной варежки.
Ни багрового неба.
Только сонные пассажиры, водитель с затылком квадратной формы и реклама стоматологии над дверью.
«Переработал», — снова сказал он себе.
И тут же подумал: а если нет?
Эта мысль была мерзкой. Она лезла под кожу, как заноза. Потому что если не переработал, тогда мир устроен не так, как Саня привык думать. Тогда радио может говорить детским голосом, телефон — писать сам, а в багажнике битой тачки может лежать штука, которая смотрит без глаз.
А это означало, что ключом на тринадцать проблему не решить.
Саня этого не любил.
В «Луче» было тихо. Слишком тихо для утра. Обычно в это время кто-нибудь уже матерился, гремел воротами, заводил машину или кричал Михалычу, чтобы тот открыл вторые ворота. Сегодня же кооператив будто недосчитался звуков.
Будка охраны стояла с приоткрытой дверью.
Саня подошёл.
— Михалыч?
Внутри пахло крепким чаем, старой курткой и дешёвыми сигаретами. На столе лежала газета, рядом кружка с недопитым чаем. Маленький телевизор показывал серую рябь без звука. Стул был пуст.
— Михалыч, ты где?
Ответа не было.
Саня вышел, огляделся. Ряды гаражей, лужи, облезлые ворота. Вдалеке каркнула ворона. Где-то за забором проехал грузовик.
Михалыча видно не было.
— Старый хрыч, — пробормотал Саня. — Пошёл, небось, по нужде, а ворота бросил.
Он пошёл к третьему боксу. С каждым шагом неприятное чувство внутри становилось сильнее. Не страх даже. Скорее ожидание, будто за углом его ждало что-то, о чём он уже знал, но не хотел вспоминать.
Замок на воротах был на месте.
Саня остановился.
Вчера он запирал его дважды. Точно. Проверял. Дёргал.
Теперь замок висел открытый.
Не сломанный. Не сорванный. Просто открытый, дужка вытащена.
— Серёга, если это ты, — тихо сказал Саня, — я тебе этим замком зубы пересчитаю.
Он снял замок, медленно открыл ворота.
Внутри было полутемно. Лампы не горели. Свет с улицы ложился на бетон серыми полосами. Запах масла и металла был привычным, но под ним чувствовалось другое — влажная земля, холод и что-то старое, как в подвале заброшенного дома.
Тёмно-зелёный универсал стоял там же.
На крыше лежала красная варежка.
Саня смотрел на неё несколько секунд.
Потом выдохнул.
— Значит, не приснилось.
Он вошёл внутрь, щёлкнул выключателем. Лампы загорелись не сразу. Сначала мигнули. Потом одна вспыхнула, вторая зажужжала, третья осталась тёмной. Бокс стал похож на плохой морг.
Саня подошёл к верстаку.
Металлический ящик из-под старых свечей стоял там, где он его оставил. Сверху — тяжёлая головка от домкрата. Всё на месте.
Он протянул руку, потом остановился.
Не хотелось открывать.
Очень не хотелось.
— Да ты что, — сказал он себе. — Боишься железяки?
Он снял головку, поставил рядом. Крышка ящика была холодной. Саня поддел её ногтем и открыл.
Амулет лежал внутри.
Лицевой стороной вверх.
Глаз смотрел.