КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ), стр. 123
Господи, чего я несу? Хотя, всё‑таки у кадавров должны сохраниться какие‑то знания от «прежней жизни». Как‑то же они раньше мои приказания выполняли?
– При необходимости (или после того, как закончатся боеприпасы) вступить в рукопашный бой. При получении критических повреждений – умереть последней смертью. – Интересно как кадавры воспримут «критические повреждения»?
Вот и посмотрим как.
– Разойтись и занять места по боевому расписанию… – далее я распределил их по своему разумению: четверых отправил на вышки, остальным назначил точки, ещё раз напомнив про устав караульной службы.
После осталось только обалдевать. Кадавры с похвальной чёткостью распределились по складу. Четверо – понятно, на вышки залезли и прильнули к пулемётам.
А остальные‑то – охренеть! Я с изумлением смотрел, как мёртвые солдаты проверяют оружие, дозаряжают винтовки, передёргивают затворы. А трое так вообще – тащили здоровенный брус и, похоже, собирались использовать его как укрытие.
Это ж ультимативное оружие получается! – обалдевал вместе со мной зверь.
Теперь ты понял почему некромантов Российская империя всегда под особым контролем держала? Непосредственно на поле, когда сирени полно – это ж ужас!
Однако, судя по словам пани Софии, четыре кадавра – это уже много, а тебя она чуть ли не вампирским князем посчитала, как я понял.
Даже четыре бойца, которым не страшно умирать и плевать на повреждения, могут натворить делов. К тому же их всегда можно заменить новыми. Хотя, может, при нормальном возрастании дара это делать не так легко? Кто бы знал…
Ты бы в тетрадку свою записал… хоть что‑нибудь.
Запишу! Сегодня вот тоже повод достойный – мы впервые сможем посмотреть, как кадавры именно воюют, а не рвут всех на части.
Это да.
Я ещё раз влил сирени в кадавров и отошел подальше. Небось метров со ста – ста пятидесяти я не особо от сугроба буду отличаться. Особенно между ёлок. И в придачу, если в земляном месиве двора пару кувырков сделать. Будет серенький такой недотаявший сугроб в лесу. Посмотрим. Если что, свалим отсюда со скоростью свиста.
В итоге мы отошли от склада и залегли на окраине леса за каким‑то удачно подвернувшимся бугром. Место постарался выбрать так, чтоб склад видеть – может, кого из кадавров сиренью поддержать. У меня её, сирени этой, после посещения канавы было полно. Вот опять же отвратительное ощущение. Я словно упырь какой подпитался от трупов. И теперь лежу, врагов жду. А с другой стороны – не я такой, жизнь такая! Идиотская фразочка из жизни кандальников, а гляди ж ты – в тему. Да.
Всё замерло в ожидании. Медленно текли минуты. Птицы заорали в лесу, успокоенные тем, что всякий кипеж прошёл. Я лежал уже полчаса, а со стороны Хёрерсдорфа как будто никто даже не собирался!
Вот умора будет, если они так и не придут.
Ага, обхохочешься. Нет, я понимаю. Италийцы немного безалаберны. Но чтоб настолько? Не верю. У них тут стрельба совсем под боком и склад перестал отзываться на телефонные вызовы. Что должен сделать комендант или кто у них там?
Поднять гарнизон по тревоге, – совершенно логично ответил Зверь. – Вызвать подкрепление, выдвинуться на место тревоги, оповестить непосредственное начальство.
И что? И где? Мне уже, право, жаль, что мы будку подвзорвали. Глядишь, по звонку цивилизаторы хреновы поторопились бы. А то лежим тут… как рояли в кустах!
Да, только без кустов.
Если ты не в курсе, рояль без кустов подобен роялю в кустах.
Только без кустов?
Ага.
Х‑хех! – ухмыльнулся Зверь и тут же оборвал себя: – Едут!
ВОТ ТЕБЕ И ЗДРАВСТВУЙТЕ
Я прислушался звериным слухом – действительно, едут! И не абы на чём (на легковушках или там на грузовичках), а на чём‑то очень тяжёлом. Это даже не ползун, хотя по звуку я модель техники определить не смог – не видел, верно, живьём ни разу.
Несколько минут мы вслушивались во всё более отчётливые звуки. А потом со стороны города показалась угловатая фигура старого шагохода.
Алё! Я так не играю! Вот кого ждали италийцы. Щас они мне всех кадавров на ноль помножат, сколько бы я в них сирени не влил. Против крупнокалиберного не попрёшь.
А чего ты волнуешься? Солдаты‑охрана склада находятся на своих местах. Целые и невредимые. Если особо не приглядываться. Состав с живым грузом убыл. А что стрельба была, так это, может, подавление бунта было.
Ты меня не утешай. Что с шагоходом будем делать?
Не отвлекайся. Смотри. – Зверь словно приблизил мне картинку.
А за шагоходом медленно ползла катушка с пушкой*. И два грузовика – видимо, с пехотой.
*Колёсный броневик.
Теперь нам точно хана.
Не нам, а кадаврам. Мы воевать не будем. Мы только посмотрим!
А если они на хвост поезду сядут? Нет, тут надо что‑то решать…
И тут я второй раз за сегодня чуть не подскочил, потому что в ямку, прямо рядом со мной, упал Коля:
– Ваш‑сият‑ство, я чего подумал… – Николай, не замечая моих вытаращенных глаз, сворачивал очередную призрачную самокрутку.
– А доклад ты не хочешь предоставить?
– Ох, прощенья просим! Голова кругом пошла! Докладаю: поезд заехал на лесопилку, загнан в самый тупик, паровозная команда заперта в одном из вагонов, где рабов везли.
– Народ как? Не бузит?
– Бузит, как не бузить. Где вы, ваш‑сият‑ство, таких людей видели, которые всем бы довольны были? Особенно когда их спасают? У‑у!
– Так, давай скорее подробности, пока эти не подошли.
– Подробностев даю: у одного, кажись, в давке поломата рука, жинка евоная шибко хотела дохтура, еле её уговорили, что дохтуров всех тоже цивилы похватали, не к кому идти. Одна дурёха плачет, хочет бежать проведать корову…
– Так ту корову, поди, сразу со двора свели, как их забрали.
– Вот канючит – а вдруг нет? Ну и остальные, как положено, недовольны: тесно, еда скромная, туалетов мало.
– А что – у Бауэра лопат и досок нет? Выдал бы им, пусть сколотят, сколь им потребно. Ладно, чё ты думал там?
– Когда?
– Ну ты ж у меня чего‑то спросить хотел!
– А‑а‑а!
– Вот, давай, жги, – подбодрил я его. А то в последнее время, что‑то он стал в задумчивость впадать.
– Я тут поинтересоваться хотел, – замялся Николай. – А эти упыри, которых вы делаете, он и меня укусить… не того… не могут?
– Упыри – тебя?
– Ага.
– Вот ты вопросы задаёшь! Откуда ж я знаю? Это, брат, только опытным путём узнать можно.
– Ага, опытным путём, понимаешь… А сами меня всё время посылаете! Получается – что? На мне опыты ставить, да? – заворчал Николай.
– Одно могу сказать точно: если вдруг хоть одному упырю удастся тебя укусить, ты будешь самым первым в истории зафиксированным призраком с такой травмой. И мы непременно запишем тебя в книжечку!
– Которую вы всё завести не можете? – с ехидством переспросил Коля.
– Ой, ты хоть не начинай. Слетай лучше, проверь боеготовность подразделения. И это, слышь, – я подмигнул ему сразу двумя глазами (по‑другому в шкуре трудно), – держись подальше от зубов.
– Слушаюсь, ваш‑сият‑ство, – сказал Коля и полетел осматриваться, не отказывая себе, тем не менее, в возможности побурчать: – Вот и гадай, что будет? Это ж надо, сколь я за последнюю неделю ужасов насмотрелся. Казалось бы: вроде помер, чего бояться? Ан нет!
А я сидел, ждал приближающихся итальянцев и думал.
Мне вот, между прочим, шагоход очень нравится. По нынешним временам – так вообще редкая птица. Да и броневик тоже неплохо бы заполучить…
И как ты их собираешься захватывать? – постарался вразумить меня Зверь. – Ты с тех змеек чуть дуба не врезал.
Потому как дурак был.
Люблю самокритичность.
Я хмыкнул. Мне всё больше и больше нравились такие перебранки со Зверем. Он как будто становился живее, что ли. Дядя Серго учил, что со временем это пройдёт, когда мы окончательно сольёмся с моим внутренним хищником. А ведь мой Зверь несколько лет молчал. Может, поэтому сейчас он и болтал всё больше и больше? Компенсировал?