Друид. Вне времени (СИ), стр. 49

Брат с сестрой стояли рядом, одинаково задрав подбородки, и слушали приговор о себе с одинаково каменными лицами.

— Работайте, — сказал я им. — Отработка идёт с сегодняшнего дня.

— Барон, а тот человек во флигеле, который у них за главного. Пленник. Этот маг смерти, — помялся Вениамин. — Его лечить будем?

— Будем, сегодня. Только заранее скажу: он умирает от собственного ремесла, и вылечить его нельзя. Можно вернуть немного времени.

— Тогда я хотел бы посмотреть. Я такого ни разу не видел.

— Смотри. Только руки держи при себе и вопросов при нём не задавай ни одного.

Он кивнул так, будто ему выдали жалованье за полгода вперёд, и утащил сестру к корпусам.

— Данилу возьми, — сказал я Лизе.

— Данила нужен здесь. — Она застёгивала перчатки и не поднимала головы. — Он твой досмотр, Сева. А в Волгине я бываю раз в месяц с самой весны. Возьму Архипа, он в лавках знает всех.

— После того что было, я никого не отпускаю одного.

— Я и не еду одна. — Тут она всё-таки подняла глаза. — Я еду за реактивами при свете дня, по большой дороге, в город, где стоит уездная стража. А ты остаёшься дома и лежишь. Вот об этом мы сейчас и договоримся.

— Я не лежу вторые сутки.

— Заметила. — Лиза шагнула ближе и понизила голос так, чтобы не слышал Степан. — Всеволод. Ты вычерпан. Совсем. Я пущу тебя сегодня к тому человеку во флигель, потому что понимаю, зачем это нужно. Но силы ты не тронешь ни капли. Ни на стройке, ни в лесу, нигде. Дай слово.

— Даю.

— И ешь. Степан жалуется, что ты обед вчера не тронул.

— Договорились. И ещё одно. С вами поедут двое конных из егерей Кирсанова, это не обсуждается.

— Не обсуждается, — согласилась она неожиданно легко. — Только пусть держатся позади и в лавки за мной не заходят. Увидят приказчики охрану, цену мне вдвое заломят.

— Вот за это я тебя и держу старшей по лекарской части, — улыбнулся я. — Всё понимаешь.

— Ты меня держишь, потому что без меня ты бы уже дважды помер, — сказала Лиза и натянула вторую перчатку. Потом оглядела меня с головы до ног так, как оглядывает пациента перед выпиской, и усмехнулась. — Вид у тебя всё равно скверный.

— Зато настроение хорошее.

— Это оттого, что я уезжаю.

— Это оттого, что ты вернёшься к вечеру.

Она задержалась возле меня на секунду дольше, чем требовалось, кивнула и пошла к повозке, где Архип уже устраивал корзины с соломой под будущие склянки.

Я стоял на крыльце и смотрел, как повозка выкатывается за ворота. Утро выдалось ясное и холодное, самое октябрьское. Лес проводил Лизу и моих помощников.

Вот только…

К ужину она не вернулась.

Я сказал себе, что в лавках всегда так. Что стекло считают долго, что Архип наверняка застрял у аптекаря, что дорога от Волгина занимает три часа, а выехали они поздно. Степан дважды разогревал ужин и оба раза уносил обратно.

В восемь я вышел на крыльцо и остался там. Темнело быстро, по-осеннему. Я потянулся к нему привычно, чтобы спросить про дорогу, и остановил себя на середине движения. Слово, данное утром, стоило дороже моего беспокойства, да и сил у меня всё равно не набралось бы дальше собственных ворот.

Повозка вкатилась во двор в десятом часу.

Правил ею Архип, следом ехали оба егеря, и больше я никого не увидел. Корзины стояли на месте, аккуратно переложенные соломой.

Архип слез с козел, сделал два шага мне навстречу и встал. Лицо у него было белое, глаза круглые.

— Барин. — Он сглотнул. — Я не знаю, как это вышло… Правда, не знаю!

— Спокойно. По порядку. Где Елизавета Павловна?

— Не знаю, барин! — Голос у него сорвался. — Клянусь всеми богами! Мы всё купили, всё уложили, выехали засветло. Едем по большой дороге, у Кривой балки, три версты за городом. Она мне про склянки говорит, чтобы я на выбоинах придерживал. Я ей отвечаю. И тут вдруг моргнул.

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

— Дальше.

— А дальше кони уже стоят. Сами встали, шагов через пятьсот, я их и не правил. Оборачиваюсь, а её нет. Барин, я моргнул один раз! Я даже вожжи из рук не выпустил. И егеря то же самое говорят, оба божатся, что моргнули разом, а ехали они в полусотне шагов позади. Солнце вон где было, а стало вон где. Всё будто переменилось разом. — Он показал рукой сначала над крышей конюшни, потом на добрую ладонь ниже, изображая, как сместилось солнце. — Я назад проехал до самой балки. Три раза туда и обратно. Дорога сухая, следов никаких, ни колеса, ни ноги. Ни крика, барин. Никто ничего не слышал, я и в деревню заезжал, и на постоялый двор.

Он говорил, а я уже всё понял, и понимание это пришло ко мне с того самого места, где он сказал про солнце. Я знаю на свете всего одного человека, у которого время идёт так, как ему удобно.

Ни крови, ни следов, аккуратно, как в хорошей конторе.

— Что было в повозке, когда ты обернулся?

Архип полез за пазуху и вынул конверт.

— Вот. На её месте лежал. На подушке, барин. Я его не открывал.

Конверт был плотный, тёмный, и бумагу я узнал раньше, чем разглядел печать. Такую бумагу я держал в руках дважды, и оба раза на ней писали векселя.

В кабинете я зажёг лампу, сел за стол и вскрыл конверт ножом для бумаг, ровно, по краю. Внутри лежали два листа.

Первым шёл договор. Тот самый, в семь строк, знакомый до последней запятой, с ровным чертёжным почерком и пустой строкой внизу, ждущей моей подписи. Один час моего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Печать с перевёрнутыми песочными часами стояла на своём месте, свежая.

Вторым лежало письмо.

'Барон.

Начну с главного, чтобы вы не тратили время на догадки. Елизавета Павловна у меня. Она цела, здорова, накормлена и в настоящую минуту работает. Ни один волос с её головы не упадёт, пока она работает, и я даю в этом слово.

Теперь о том, что вы обо мне сейчас думаете. Я нарушил единственное своё правило, то самое, о котором говорил вам в собственном кабинете, и держался которого все эти годы даже там, где отступить было дешевле. Оцените по этому шагу, сколько мне осталось.

О том, почему именно она. В моём кабинете ваша целительница взяла мои амулеты и услышала в мёртвом металле пульс. Я тогда промолчал и запомнил. Такой слух встречается раз в двадцать лет, и он мне нужен именно сегодня. Своих лекарей я распустил летом, о чём вы знаете.

Её руки умеют считать остаток и разливать его без потерь. Поэтому руки эти удержат моё дело несколько дней, не дольше.

А дальше нужно то, чего в моём доме нет и взять неоткуда. Живое время, которое растёт само. Один час вашего времени в месяц, барон, и всё будет, как прежде. Я добьюсь своего.

Жду вас завтра, к часу пополудни. Адрес вам известен. Приезжайте один или с людьми, вооружёнными или нет, это ничего не изменит. Привезите подпись.

И поторопитесь. У меня в доме гости, которых я не звал'.

В кабинете было тихо. Валерьян стоял у книжных полок и молчал, хотя молчать он не умел никогда. Пушок сидел на спинке кресла, вцепившись в неё всеми лапами, и тоже молчал.

Значит, иней подтаял не случайно, и держать он больше не может. Решил воспользоваться моей целительницей в своих целях.

Без спроса.

Я вспомнил свой ответ ему в саратовском кабинете, слово в слово, я его помнил хорошо. Что если он тронет кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, я потружусь, чтобы жизнь его сократилась до минут.

А потом вспомнил другое, совсем не к месту. Ночь, свеча, мольберт и Лиза за работой. Как она щурилась, отклоняясь от холста, как правила линию подбородка тонкой кистью, и как с холста на меня смотрело моё собственное лицо.

И я созвал своих людей.

Кирсанов явился первым, за ним Виктор, следом Данила и Грач. Они входили в кабинет по одному, и по мере того как входили, разговоры за дверью стихали, потому что к тому времени в доме уже все всё знали.

— Елизавета Павловна у фон Штерна, в Саратове, — сказал я. — Он ждёт меня завтра к часу пополудни с подписанным договором.