Друид. Вне времени (СИ), стр. 48

— Он его подкармливает, — сказала она. — Своего не отдаёт, у него своего мало. А в стол этот подливает чем-то запасённым, понемногу и каждый день, я по инею вижу. Только запас у него на исходе, иначе иней не таял бы.

Я вспомнил его собственные слова, сказанные мне в саратовском кабинете. Мой запас не бесконечен, сказал он тогда, и я решил, что человек торгуется и набивает цену. Оказалось, что он просто зачитал мне строчку из своего отчёта. Он сливал в этот подвал всё, что скопил за десятилетия, и вот дно показалось.

Его силы истощаются.

— Значит, ему нужен новый источник, — проговорил я. — Причём такой, который не кончается.

— У тебя такой и есть, — заметила Ярина, не оборачиваясь. — Целая губерния завидует.

Я промолчал, потому что в тот момент в моей голове проснулись отголоски чужого сознания.

Квартирант не подсказывал слов, как в темнице. Он тянулся. Впервые за всё время он потянулся вперёд весь, целиком, к тому, что лежало на столе под инеем, и желание это ударило по мне такой волной, что я взялся за край столешницы. Тридцать лет назад Игнатий Карлович Вельский искал по всему Поволжью способ не умирать, а нашёл тварь, которая его сожрала. В саратовском же подвале лежало то, что он искал, целое и работающее.

Ладонь моя сама поползла по столешнице к её краю, туда, где на ковре светлело сухое волокно. Я остановил её на середине пути, сжал в кулак и убрал под стол.

Валерьян отлепился от полок и подплыл ближе, глядя на меня очень внимательно. Спрашивать пока он ничего не стал. Но разговор этот был неизбежен.

Ярина опустилась на колени и собрала волокно с ковра в горсть, до последней ниточки.

— Заберу к себе и верну земле, — сказала она. — Он у меня в волосах прожил, нечего ему по чужим кабинетам пылиться. А ты в другой раз зови меня раньше, чем через месяц, Дубровский. Я не письмо, в столе не лежу и своего часа не жду.

— Позову раньше. И спасибо.

— Спасибо в кошелёк не кладут, — отозвалась она уже от двери. — Сочтёмся.

Дверь за ней затворилась, и в кабинете нас осталось трое, считая покойного деда. Только теперь я разжал кулак под столом.

— Тимофей Петрович, вы уезжаете сегодня?

— После обеда. — Гладышев проследил мой взгляд, посмотрел на мою руку и лицо его сделалось врачебным. — И камни увожу с собой, вот прямо в этом саквояже. Голубчик, вы помните, о чём мы условились? Рука раньше головы.

— Помню. Потому и говорю вам об этом сейчас.

При свидетеле. Это я добавил уже мысленно.

— Свидетель подтверждает, — проворчал Валерьян из угла. — И, между прочим, свидетель у тебя тут единственный, кто ночами не спит. Уж я погляжу, куда твоя рука во сне потянется.

После обеда Гладышев уехал.

Ларец с камнями он вёз в саквояже, а саквояж держал на коленях и класть их с остальных багажом отдавать отказался наотрез. Степан вынес его дорожный плед и ушёл в дом, и на крыльце мы остались вдвоём.

— Пишите мне, — сказал профессор, натягивая перчатки. — Не о делах, о себе. Раз в неделю, коротко. Спали, не спали, делали ли то, чего делать не собирались. И если хоть раз рука пойдёт раньше головы, вы не думаете, не рассуждаете, а посылаете за мной. Договорились?

— Договорились.

— Верю, — сказал он и почему-то не обрадовался. — В том и беда, голубчик. Вы мне напишете честно всё, что за собой заметили. А заметите вы не всё. Оно ведь к вам не чужим голосом приходит, а вашим собственным, да ещё и в ту минуту, когда вам недосуг разбираться.

Он полез в повозку, устроил саквояж рядом с собой и добавил уже оттуда.

— И вот ещё что, голубчик. Про подвал этот саратовский вы теперь, как я уже понял, будете думать день и ночь. Так вот, думайте головой, а не тем, что у вас в голове живёт. Разница есть, и вы её пока чувствуете. Держитесь за это.

Повозка ушла по аллее, а я остался стоять на крыльце, и правая ладонь ощущала пустоту. Тягость. Я знал, что это пройдёт, только пока не проходило.

Остаток дня я разгребал то, что накопилось за двое суток моего беспамятства, и начал с бумаг. По уложению о нападении такого размаха положено доносить блюстителю, и Кирсанов напомнил мне об этом дважды, деликатно, но твёрдо. Дело было верное, меня бы за такое донесение даже похвалили, а потом начали бы спрашивать.

Откуда портал, за чем шли, почему именно к вам, барон, и что у вас тут такое, ради чего люди жгут состояние на одну дверь. Следом приехали бы чиновники с оценщиками и пошли бы заглядывать во все мои ручьи подряд, а в прошлой жизни такие проверки по жалобе конкурента заканчивались не там, где начинались.

— Донесение напишем, — решил я. — Но не сегодня. Сперва закончим дознание.

Кирсанов посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал, потому что понимал всё не хуже меня.

К вечеру вернулся из Хвалынска Виктор и привёз бумаги от управляющего, отчёт по осенним работам и новости про отца, которые уместились у него в одну фразу. Отец хозяйствует, отчитывается вовремя, лишнего не берёт.

О нападении он узнал в дороге, от волгинского почтаря. Мой рассказ он слушал молча, и лицо у него с каждой минутой делалось всё мрачнее.

— Меня здесь не было, — сказал он, когда я закончил.

— Тебя здесь не было по моему согласию, и дело было нужное.

— Двадцать человек. — Он смотрел мимо меня. — А я в это время считал бочки с вином! Тьфу!

— Виктор. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Если ты сейчас начнёшь себя грызть, толку мне от тебя не будет никакого. Мне нужен не виноватый, мне нужен работающий. Иди за мной.

Я развернул на столе то, ради чего его и позвал.

Чертёж дома фон Штерна он рисовал больше месяца назад, сразу после нашей саратовской поездки, по памяти, за один вечер. Три входа, которые нам показали. Два, которые прятали. Расположение комнат первого этажа, окна, простенки, расстановка кукол и смены караула, которые он высчитал по теням.

— Помнишь этот дом?

— Помню, — ответил Виктор, и в голосе его что-то ожило. — Я его два месяца в голове держу.

— Дорисовывай. Лестница вниз, подвал, дверь с тремя замками. Считай, сколько людей нужно, чтобы туда войти, если внутри уже дерутся чужие.

Он поднял на меня глаза.

— Мы туда пойдём?

— Пока не знаю. Готовым быть надо.

Виктор придвинул лампу и взялся за карандаш. Откуда я знаю про лестницу и три замка, он не спросил ни разу, и это его качество я ценил в нём больше сабли и ружья.

Последним в тот день пришло письмо от Нефёдова.

Коллекционер отвечал на мой осторожный запрос, посланный несколько дней назад через третьи руки. Писал он много и ни о чём, в своей обычной манере, но в середине третьего листа, между рассуждениями о перстнях и жалобами на дороги, лежало то, ради чего всё письмо и писалось.

Человек, о котором я спрашивал, в Волгине есть. Имени его Нефёдов не знает и знать не хочет. Живёт этот человек где-то возле Волгина, за городской чертой. Ходят к нему редко и не по своей воле. И берёт он за работу не деньгами.

Я перечитал эти четыре строчки трижды и убрал письмо в потайное отделение стола, туда, где ещё утром лежал особый листок. Значит, изгоняющий существует, и у моего квартиранта появился срок.

Утром Лиза уезжала в Волгин.

Собиралась она обстоятельно, со списком длиной в мою руку. Посуда для лаборатории Вениамина, реактивы, спирт, бинты на зиму, две дюжины склянок с притёртыми пробками, весы. Мебель для новых палат обещали привезти сами, а вот всё стеклянное она никому не доверяла.

Близнецы поймали её у самой повозки, и я подошёл послушать, потому что решение по ним всё равно было за мной.

— Пускать обоих, — сказала Лиза, обернувшись ко мне. — Варвара знает травы лучше половины губернских аптекарей, только берётся сразу за всё, поэтому первые две недели работает по моим прописям и ни шагу в сторону. Вениамин руку ставит хорошо, голова у него быстрая, а терпения нет вовсе, и держать его надо возле тяжёлых больных, пока не научится ждать.