Друид. Вне времени (СИ), стр. 47

— Так почему они больше не могут делать свой товар?

— Потому что их предали. И предатель унёс то, чем они его делали.

Я не подал виду, но внутри у меня сложилась полная картинка. Иссякающий запас Часовщика. Фон Штерн ведь сам говорил мне, что забрал у бывших товарищей нечто важное, а потом предлагал договор в семь строк и час моего времени в месяц.

— Что именно он унёс? Вещь? Прибор?

— Не знаю, — качнул головой маг смерти. — Мне сказали ровно то, что нужно для работы. Ценность. Без неё производство стоит. Вернуть её надо целой, и вот это повторили дважды.

— Кто стоит над Норовым?

— Не знаю и знать не хочу. — Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Приказы идут через Норова. Имени над ним никто не называет вслух, барон, и это единственное, что я могу вам про того человека сказать. У людей, которые называют такие имена вслух, короткая жизнь.

Лиза у дальней стены шевельнулась, и я знал, о чём она сейчас думает, потому что думал о том же.

— Последнее, — сказал я. — Сколько отрядов вышло в тот день?

— Два.

Вот теперь я понял, что вытянул из него по-настоящему важное.

— Куда пошёл второй?

— В Саратов, — ответил маг смерти. — К предателю. Нас с ним развели по времени, чтобы вы двое не смогли друг другу помочь. Мой отряд шёл первым, потому что вас они считали сильнее. Когда я уходил, дом предателя готовились штурмовать уже вторую неделю. И, судя по тому, что меня отправили сюда, вскроют его не сегодня завтра.

Я прикинул числа, и вышло скверно. Взяли его в ночь свадьбы, и с тех пор он двое суток простоял камнем, а значит, дом фон Штерна в Саратове могли вскрыть ещё вчера.

Я поднялся с табурета. Два месяца я считал, что врагов у меня двое и у каждого свой счёт ко мне, а передо мной всё это время стояла одна школа, потерявшая станок, и один человек, этот станок укравший. И пока я тут торговался с подрядчиком за его три месяца, Часовщика доставали из его собственного дома.

— Наручи не снимать, — велел я караульным. — Кормить, воды давать, разговаривать с ним запрещаю. Завтра решу насчёт купели.

Маг смерти проводил меня взглядом.

— Барон. Одно ещё скажу бесплатно, сверх договора. — Он дождался, пока я обернусь. — Когда они закончат с предателем, они вернутся сюда. Вы для них теперь не цель. Вы замена.

Ярина пришла на рассвете, и явилась она быстрее, чем я рассчитывал, из чего следовало, что новости по лесу расходятся раньше моих гонцов.

Ждал я её давно. Листок лежал в потайном отделении стола с самой Тотемной недели, и все эти дни я ходил мимо запертой дверцы, как ходят мимо нераспечатанного письма от аудитора. Развернуть его сам я не мог: образы в бумагу вкладывала Ярина, вынимать их тоже ей, а друидка с того вечера, когда я подарил Лизе браслет, сидела у себя и на приглашения не отвечала. Гнать за ней гонца с приказом я не стал, потому что за такое она взяла бы вдвое.

В кабинете уже ждали все, кого я хотел здесь видеть. Гладышев сидел у окна со своим саквояжем под ногами, готовый к отъезду со вчерашнего вечера. Валерьян висел в углу, у книжных полок, и делал вид, что читает корешки. Я отпер потайное отделение и достал листок.

Он ожил у меня в руке сразу. Уголки шевельнулись и потянулись к пальцам, а от бумаги пошло слабое тепло, как от нагретой на солнце щепки.

— Соскучился, — сказала Ярина, и голос её потеплел впервые за это утро. — Он ведь у меня в волосах жил, до того как я его в бумагу пустила. Что ты теперь с ним хочешь сделать?

— Вынуть всё, что он видел в том доме. Он своё отработал ещё в праздники, приполз ночью в саратовскую лавку, как я ему и показывал, и с тех пор ждёт в моём столе. Ждёт тебя, между прочим.

— Значит, дождался, — она села на пол посреди кабинета, скрестив ноги, и протянула руки.

Гладышев у окна перестал протирать очки, но вопроса не задал. Он в мои дела не лез, а тайны я ему доверял и без просьб, потому что за последнее время этот человек узнал обо мне больше, чем кто-либо в поместье.

— Я отправил Часовщику письмо, Тимофей Петрович, — объяснил я. — Деловое, без единой лишней строки. Весь смысл сидел в самой бумаге. Ей было велено найти, что фон Штерн унёс у своей школы, и где он это держит.

— Понимаю, голубчик. Сложная у вас с эти ростовщиком история, — только и сказал профессор, и очки его наконец легли на нос.

Ярина взяла листок обеими руками и разложила его на коленях. Пальцы её пошли по бумаге медленно, разглаживая, и я видел, как от каждого движения по листу расходятся тонкие светлые прожилки. Бумага размягчалась и распускалась обратно в то, чем была когда-то, в древесное волокно.

— Он выгорел наполовину, — предупредила она, не поднимая головы. — Много не отдаст. Смотри сразу и запоминай, второго раза не будет.

Она положила ладонь на середину листа и накрыла её моей.

Образ пришёл рывком, и дом я узнал с первого мгновения. Коридор второго этажа, ковровая дорожка, глушащая шаги, кабинет с тяжёлым столом, за которым Часовщик выкладывал передо мной свои семь строк. Всё это мелькнуло и ушло, потому что наверху листок не задержался. Он полз вниз.

Дальше я увидел лестницу, узкую и каменную, которую ковром не застилали, со ступенями, истёртыми до впадин. Листок сползал по ней долго, прижимаясь к стене, и с каждой ступенью в образе прибавлялось холода. Настоящего, зимнего, от которого бумага коробится по краям.

Дверь внизу я разглядел хорошо. Толстая старая створка, обитая полосами железа, и на ней три замка разной работы. Под дверью щель в палец шириной, и из этой щели тянуло таким морозом, что бумажный лазутчик долго не решался лезть.

За дверью была комната. Первым, что я разглядел, оказался иней, лежавший на стенах толстым белым слоем, и дыхания в этой комнате не было никакого. Посередине, на длинном каменном столе, лежал человек.

Разглядеть его я не смог. Иней покрывал его целиком, ровным белым слоем, скрадывая лицо, руки, одежду. Различалось только то, что человек этот лежал на спине, вытянувшись, со сложенными на груди руками, и что он был жив. Сон тут был ни при чём, и смерть тоже. Время его остановили, и он замер в этом столе, как замирает муха в куске смолы.

И тут я заметил, что на краю стола, у самого его локтя, иней подтаивает. Тонкая тёмная каёмка, а под ней капля.

Дальше в образе шло только одно. Дверь открывается, по ступеням спускается фон Штерн в домашнем сюртуке, и свечи он с собой не берёт, потому что света ему там не нужно. Он подходит к столу, кладёт ладонь на камень возле чужого плеча и держит её так недолго. Потом выпрямляется и уходит наверх.

Образ у меня перед глазами мигнул и погас. Ярина отняла ладонь, и на коленях у неё осталась горсть сухого светлого волокна.

— Всё, — сказала она о нашем разведчике. — Он ушёл оттуда, потому что там холодно. Ещё сутки, и он бы там остался.

В кабинете стало так тихо, что я расслышал часы в коридоре. Затем я пересказал образ профессору.

— Человек, — выговорил Гладышев наконец. — Подумать только… У него там в подвале лежит живой человек.

— Пленный сказал вчера, что предатель унёс то, чем они создавали жизненную энергию, делали «годы». — Я говорил медленно, укладывая всё по местам. — Мы искали прибор. А станок их, похоже, оказался живым человеком.

— И держат его вне времени, — Гладышев поднялся и прошёлся по кабинету. — Голубчик, вы понимаете, что это значит? Для него время попросту стоит. Он не стареет и не умирает, но и работать на них не может тоже. Штерн вынес его у них из-под носа и запер там, где до него не дотянутся.

Валерьян в углу усмехнулся.

— Хорош обмен, — проворчал он. — Вынул человека из времени, а сам целыми днями стоит стеклянный. Я, конечно, покойник, внучок, а всё же радуюсь, что помер по-человечески.

Ярина ссыпала волокно с колен на ковёр, поднялась и подошла к окну, и смотрела она не на меня, а на светлеющий лес за стеклом.