Друид. Вне времени (СИ), стр. 43

После чего дверь мигнула, и арка кончилась. Серое дерево осыпалось трухой. Проход схлопнулся вместе со своим сгоревшим дотла носителем.

Их порталы, выходит, жрут собственный носитель без остатка. Дешёвая крашеная рама выдержала ровно один переход, а значит, подкреплений этим двадцати ждать неоткуда. Воевать они пришли тем, что принесли с собой, и обратного пути у них больше нет.

Чужие маги развернулись в боевой порядок за считанные секунды и застыли, вслушиваясь. Я дал им ещё два вдоха и опустил руку.

Ружейный залп пришёл со всего полукольца разом. Егеря били по секторам, и первая линия щитов врага расцвела частыми белыми росчерками. Трое чужих легли до того, как их товарищи поняли, откуда стреляют.

Наш воздушный маг добавил следом: по поляне низом прошла тугая косая волна, и ещё четверых снесло с ног вместе с заготовленными заклинаниями.

Маг тени сработал тише всех, я заметил только, как у дальнего края поляны двоих отставших втянуло в темноту между елей, и темнота эта сыто сомкнулась.

Дальше враг показал, чего стоит его выучка. Уцелевшие сбились за щитами двумя группами, слабые внутрь, сильные наружу, и над их порядком поднялся общий купол.

Пули вязли в его плёнке, не долетая до цели. Из-под купола ответили: по нашей опушке хлестнуло тёмным веером, ельник в двух местах брызнул щепой, и кто-то из егерей вскрикнул коротко и зло.

Второй веер пошёл точнее первого, прямо в сектор Кирсанова, и я уже рванул туда силой, понимая, что опаздываю. Тень наёмника успела туда на секунду раньше меня. Чернильное полотнище взметнулось из-за стволов, приняло удар на себя и опало, истаяв по краям, а невидимый наёмник за ним длинно и облегчённо выругался.

— Данила! — крикнул я.

Белый огонь прошёл над самой травой. О чужой купол он даже не ударился, он его выпил: мутная плёнка истончилась, пошла дырами и стекла в землю грязным паром. Далось это пламя недёшево, парня качнуло, и на ногах он устоял, опёршись ладонью о ель.

Купол умер, и егеря немедленно взяли своё. Ещё двое чужих легли у самого пролома, не успев поднять новую защиту.

В ответ из чужого порядка выступил их собственный огневик. Пламя у него было обычное, рыжее, зато швырял он его умело, длинными жгутами, и два таких жгута легли по нашей опушке, подпалив подлесок.

Данила шагнул навстречу из-за ели, и дальше я наблюдал короткий урок того, чем белый огонь отличается от рыжего. Чужие жгуты его пламя съедало на лету, как свеча съедает мотылька, и третьего броска огневик сделать не успел: белая плеть перечеркнула его вместе с незаконченным замахом. На месте, где он стоял, не осталось даже дыма. Данилу после этого повело в сторону, и ближний егерь тут же сдвинулся, прикрывая парня собой.

По краям поляны тем временем работала Тишь. Её работу я скорее чувствовал, чем видел: то на левом фланге чужой маг застывал на полушаге соляным столбом, встретив в папоротнике две золотые точки, то на правом кто-то падал в траву, завёрнутый кольцами мускулистого тела. Связывала она аккуратно, и ни одного пленника не придушила сверх необходимого. В затылок мне при этом отдавалось ровное довольное тепло. Ей, судя по этому ощущению, по-настоящему нравилось учиться.

Моя собственная работа шла от стволов. Корни выныривали из дёрна под ногами бегущих, трава вязала щиколотки, и у каждого, кто падал, земля выпивала силу из заклинания раньше, чем оно срывалось с пальцев. Земля работала со мной охотно и зло. На её теле этой ночью стояли чужие, и она это помнила каждым корнем.

Наш счёт к этой минуте выглядел терпимо. Двоих егерей посекло щепой, одного зацепило тёмным веером вскользь, и Грач уже оттащил всех троих за брустверы, под руки Кирсанова. Убитых среди моих людей не было, и закончить дело я намеревался так, чтобы они и не появились.

Бой перевалил через середину и покатился под уклон. Чужих оставалось меньше десятка, кольцо сжималось. Из двадцати пришедших на ногах держались семеро, и двое из этих семерых уже стояли соляными столбами, встретившись взглядом с Тишью.

И тогда из редеющей свалки вышел он.

Шёл неторопливо, сквозь самый бой, как идут через шумный рынок, и стрельба вокруг него глохла сама собой. Пули сворачивали с траектории за шаг до его фигуры и уходили в землю. Стрелять по нему егеря перестали сами, без всякой команды, сберегая заряд, и в наступившей на этом краю поляны тишине его шаги по мёртвой траве шуршали громко и сухо. Плащ он носил распахнутым, и в белом свете магического солнца всё, что под плащом, было видно до последней подробности.

Плоть этого человека была изувечена почти как у Тенелиста. Шею и половину лица покрывала сетка глубоких сухих борозд, какими трескается старая кость, левая кисть чернела до самого запястья, и на скулах под кожей проступала тёмная паутина сосудов. Только Тенелист прятал своё уродство в коконе теней, а этот шёл с открытым лицом и носил его, как носят мундир с орденами. И был он молод, лет тридцати от силы, что делало его борозды только страшнее.

Взгляды наши встретились через поляну, и я не нашёл в его глазах ни ненависти, ни азарта. Смотрел он оценивающе и буднично.

Однако первый ход сделал я, не дожидаясь любезностей. Земля под ним вздыбилась, корни ударили из дёрна косыми копьями, и трава по кругу пошла плести сеть. Он ушёл от копий легче, чем позволяло его сухое тело, повёл чёрной кистью, и первая линия моих корней осыпалась серым пеплом.

Вторую волну я нарастил гуще, завёл её с трёх сторон и придавил его сверху всей кроной ближней ели. Крона легла ему на плечи живой тяжестью, и на один удар сердца мне показалось, что поймали его.

Под кроной я уже вязал третий слой, гоня свежие корни к его ногам сквозь дёрн, и корни эти умирали на подходе один за другим.

Смерть каждого я чувствовал собственной кожей. Лес был словно продолжением моего тела, и каждый истлевший корень отзывался под рёбрами тупым ударом, будто во мне самом что-то сворачивали.

Из-под придавленной еловой кроны широко плеснуло чем-то чёрным. Хвоя истлела прямо в воздухе, ветви обвисли гнилыми верёвками, и маг вышел из-под мёртвого дерева, стряхивая с плеча труху, будто первый снег.

— Сильно, — сказал он. Голос оказался ровным, с лёгкой хрипотцой, и звучало в нём чуть ли не одобрение.

Дальше ударил он без замаха и без подготовки. Просто выбросил вперёд раскрытую ладонь, и через всю поляну в меня врезалась узкая, скрученная в жгут волна той силы, от которой стынет нутро у всего живого.

Щиты я держал с самого начала боя, по науке Веретянниковых, в три слоя. Первый слой волна прошла, даже не заметив. Второй лопнул со звоном, отдавшимся мне в зубы. Третий спружинил, уберёг рёбра и хребет, но меня оторвало от земли и швырнуло спиной в ельник, через добрый десяток шагов, сквозь треск ломающегося подлеска.

Поднялся я быстро, за пару вдохов, но за это время поляна успела умереть.

Гниль расходилась от фигуры мага ровными широкими кругами. Трава чернела и опадала прахом, папоротник по краям сворачивался в бурые скрутки. Ближние ели роняли хвою сплошным сухим шорохом, каким сыплются мёртвые деревья на старых вырубках.

Воздух загустел сладковатой тяжестью, и сквозь эту тяжесть я расслышал на своей земле то, чего не слышал здесь ещё ни разу: глухую, совершенную тишину.

Лес вокруг меня молчал впервые за всё время. В круге гнили земля не отвечала мне вовсе, чутьё проваливалось в неё, как рука в пустой карман. Всю осень я привыкал к мысли, что подо мной живой океан силы, готовый подняться по первому зову. Сейчас под моими сапогами лежала мёртвая прослойка, и зов уходил в неё без ответа.

Оставался последний резерв, о котором не знал никто из стоявших на этой поляне.

А маг шёл ко мне через свой мёртвый круг не торопясь, и бой за его спиной догорал сам собой, потому что боеспособных у него почти не осталось.

Своим же я успел бросить через Грача одно слово: держать периметр, ко мне не соваться. Приказ был услышан.

— Это было проще, чем я думал, — сказал маг, останавливаясь в пяти шагах.