Друид. Вне времени (СИ), стр. 44

Я ответил ему ударом. Причём силу выдернул из-за границы гнили, из живого кольца леса, свил её в деревянный таран и обрушил сверху, с высоты крон, куда его мёртвая защита не доставала. Таран дошёл до цели раньше его защиты. Колдуна вбило в землю по колено, борозды на его лице лопнули свежими тёмными нитями, и будничное спокойствие в его глазах треснуло на целый вдох.

Он выбрался из земли, повёл шеей, хрустнув позвонками, и вокруг меня выросли путы.

Поднялись они прямо из мёртвого дёрна, дымчатые и чёрные, каждое толщиной в руку, и сомкнулись быстрее, чем я успел разорвать хоть одно. Холод пошёл от ступней вверх, без единой капли боли, и вместе с этим холодом из меня потекла жизнь, неостановимо, как вода из пробитой бочки. Руки отяжелели первыми, следом начали стыть плечи.

Звуки боя отодвинулись, будто поляну накрыли толстым стеклом. Пахнуть округа тоже перестала, и по этой мелочи я понял, что путы добрались и до чутья.

Я рвал их всем, что оставалось при мне. Сила уходила в чёрный дым и исчезала без следа. Корни из живого кольца ползли на выручку через гниль и умирали на полпути, истлевая до серых теней. Даже квартирант в моей голове молчал, и молчание это впервые за всё время было наполнено страхом.

Колдун подошёл вплотную и наклонил голову набок, разглядывая меня сквозь дым своей снасти с прежней скукой. Свежие нити на его лице уже стягивались и бледнели, зарастая на глазах.

— Не рвись, хозяин, — сказал он почти дружелюбно. — Эти оковы до тебя рвали люди посильнее, и тоже без толку. Жизнь уйдёт из тебя через пару минут, вся, до последней капли. И неважно, насколько ты силён. Чем сильнее, тем даже быстрее: она выпивает жадных до жизни особенно охотно.

Он выпрямился и неторопливо обвёл взглядом мёртвый круг, внутри которого мы остались вдвоём.

— Хозяин земли, — повторил он, пробуя это звание на вкус. — Погляди вокруг, хозяин. Видишь, как быстро земля перестаёт быть твоей?

Глава 18

Ответ отыскался в его же собственных словах, и дорогу к этому ответу подсказал мне перепуганный квартирант, душа которого всё ещё отзывалась во мне. Вельский не дал ни знания, ни совета. Из глубины головы толкнулось одно короткое, судорожное: не тяни.

Не тяни, вот и вся его подсказка. Снасть пьёт жадных до жизни, маг сам сказал это вслух, стоя надо мной. Чем крепче я цеплялся за собственную жизнь, тем шире открывал ей кран. Вся моя борьба в этих путах строилась на хватке, которая здесь оказалась ядом.

Квартирант мой при этом молчал уже наглухо, забившись куда-то на самое дно, и по глубине этого молчания я впервые понял, что мёртвая магия страшна даже мёртвым.

И тогда я перестал тянуть силу к себе.

Мысль достроилась в одно мгновение. Снасть его строилась в расчёте на человека. Под очень сильного, под какого угодно, и всё же под отдельный сосуд с конечным запасом на дне. А я перестал быть отдельным сосудом ещё весной. Лес был моим телом до самого горизонта, и путы этой ночью впились прямо в магистраль.

В прошлой жизни на аварийных объектах такое называлось сбросом давления. Я раскрылся навстречу чёрному дыму.

Лес ответил на это всей массой разом. За границей мёртвого круга загудела земля, низко и тяжело, будто в плотине перед открытым затвором. Холод в путах дрогнул, замер и повернул вспять. По чёрным жгутам, рассчитанным цедить жизнь по капле, пошёл поток, для которого их никто не строил.

Жар ударил мне в ступни, поднялся до колен, наполнил грудь, и тело моё сделалось руслом, по которому лес хлынул в чужую снасть всей своей весенней и летней силой, всеми полями и всеми корнями до последнего опадыша. Отдавать, как выяснилось, оказалось много легче, чем держать. Тело, гудевшее от чужого холода, наполнилось встречным жаром до кончиков пальцев, и впервые с начала этой ночи мне стало просторно дышать.

Щупальца раздулись у меня на глазах за одно мгновение. Чёрный дым в них налился изнутри зелёным свечением, жгуты задёргались, как шланги, в которые дали магистральное давление, и начали лопаться, одно за другим, разбрызгивая гаснущие клочья.

Мёртвый круг прорастал следом за гибелью снасти. Из-под серого праха лезла свежая трава, гниль трескалась под ней коркой пересохшей грязи. Последнее щупальце хлестнуло по воздуху, обрываясь, и отдача этого разрыва швырнула колдуна на десяток шагов, спиной по его же мёртвой земле, которая мёртвой уже не была.

Поднялся он тяжело, вставая через колено, как старик. Половина борозд на его лице полопалась свежими тёмными нитями, и на этот раз стягиваться они не спешили. Дышал он теперь громко, и глядел на меня через прорастающую поляну уже без всякой подрядческой скуки.

— Ты слил в мою снасть целый лес. Кто же тебя такому научил?

— Ты, — ответил я. — Минуту назад. Впредь выбирай слова при должниках.

— Должники, — повторил он, пробуя слово на язык, и выпрямился окончательно. — Занятно ты считаешь. Ну что же. Значит, сводить счета будем по-другому.

Сдаваться он не собирался, и это стало ясно по первому же его движению. Пальцы уцелевшей руки пошли плести новый узор, быстро, зло, без прежней ленцы, и воздух между нами начал темнеть по краям. Давил он теперь всерьёз, всей своей изувеченной силой, и всё его внимание, вся его наука висели на мне одном.

Все эти минуты он видел на поляне единственного противника. За эту свою сосредоточенность он теперь и поплатился.

Тишь поднялась прямо перед его лицом.

Она пролежала в круге гнили всю нашу дуэль, и та её не выдала.

Взметнулась она во весь рост одним текучим движением, и две золотые точки встретили его взгляд в упор, с ладони расстояния.

Недоплетённая снасть мага смерти осыпалась с его пальцев серой пылью. Сетка борозд на лице застыла на полугримасе, свистящее дыхание оборвалось, и весь он окаменел стоя. Тишина, которую он сам выстроил этой ночью вокруг себя, сомкнулась теперь на нём, и справедливее развязки я не выдумал бы нарочно.

Тишь опустилась в траву, обвила его ноги одним сторожевым кольцом и повернула голову ко мне. Золотые полосы на её чешуе пульсировали часто и ярко, и в затылок мне толкнулось тепло такой силы, что его хватило бы согреть баню.

— Умница, — сказал я ей вслух, потому что мысленно на похвалу уже не хватало сил. — Экзамен сдан, ученица.

— Видали⁈ — грянуло с ёлки на всю мою гудящую голову. Пушок скатился по стволу и заскакал по свежей траве кругами. — Нет, вы все это видали⁈ Из травы! Прямо в лицо! А чего это ты такой серый? Эй. Эй, ты чего?

Дальше вся поляна зашевелилась разом, во всех углах. Егеря выходили из-за брустверов, наёмники проявлялись из воздуха один за другим, и Грач уже шёл ко мне через свежую траву, на ходу пересчитывая взглядом лежащих.

— Чужих на ногах нет, барин, — доложил он. — Замороженных трое, считая главного. Остальных вяжем.

— Всех во флигель, под караул, — распорядился я. — Паралитиков не трогать и не ронять. Дом не тревожить, гостям ни слова, праздник должен догулять своё.

Я хотел добавить про допрос, про то, что Лизе следует пока говорить только половину. Слова собирались в голове медленно…

Поляна качнулась влево, выровнялась и качнулась снова, уже сильнее. Звуки слились в ровную кашу, из которой торчал один далёкий голос Грача, и трава под ногами сделалась мягкой, как перина.

Тьма в этот раз пришла раньше земли.

Сначала был свет, тёплый и размытый, как солнце сквозь закрытые веки. Посреди света плавало лицо, и оно было прекрасным. Соображал я в ту минуту слабо, и потому первая мысль пришла простая и торжественная: умер во второй раз, и на этот раз жизнь расщедрилась, отвесив мне место в раю.

Потом резкость навелась сама, без моего участия. Рай при ближайшем рассмотрении оказался моей собственной спальней, а место ангела занимал старший лекарь с очень строгим лицом и тёмными кругами под глазами.

— Очнулся, — сказала Лиза, и строгость на её лице дрогнула. — Лежи. Не вздумай подниматься, Сева, я не шучу.