Друид. Вне времени (СИ), стр. 38

Камни просвечивали сквозь ткань ровным болотным светом и молчали, но когда крышка захлопнулась, у меня в затылке шевельнулось короткое, тянущее сожаление, никак не моё.

Я закрыл ларец сам, быстрее, чем следовало.

Услышал я не свои мысли и не свой голос. Всё это в моей голове говорил тот самый лекарь, что правил теперь в моём разуме.

Игнатий Карлович Вельский.

И правил он медицинскими знаниями.

— Вот так, — Гладышев провернул ключ и убрал его во внутренний карман, к самому сердцу. — У меня им будет скучно, голубчик. А скука для такого добра самое здоровое состояние. Так что сохраню их при себе.

Намерения его я читал хорошо и знал, что они чисты. А потому согласился.

Правда, потом до самого утра ловил себя на том, что правой руке чего-то недостаёт. Пустота под ладонью оказалась навязчивее, чем я думал, и это тоже следовало запомнить.

Вельский хотел, чтобы камни были рядом со мной.

Зачем? Вот в чём вопрос. Может, от них он подпитывается?

Что ж, если это работает как зависимость, мне же лучше! Перетерплю время без камней и избавлюсь от этого чужого разума в своей голове.

Но на этом важные дела не закончились.

В тот же день впервые заплутали мои егеря. Грач явился к обеду смущённый, и доложил, что двое его людей час кружили у Гнилого оврага по тропе, которую уже давно выучили, и вышли вовсе не к тому месту, куда направлялись.

Я выслушал, кивнул и велел передать всем егерям благодарность за терпение. Тропы начали кривиться, как и было приказано на совете. Земля училась путать своих, чтобы однажды запутать чужих, и жаловаться тут было не на что, разве что на собственную предусмотрительность.

К вечеру седьмого дня, оглядывая с холма перекроенный санаторий, я поймал себя на мысли, которую давно следовало додумать до конца. Корпуса вставали не туда, куда я тыкал пальцем на плане. Лёгочный сам ушёл к дышащей жиле. Нервный с самого начала попросился к соснам, в тишину. Выходило, что не я размещаю своё хозяйство. Земля показывала, где чему стоять, а мне оставалось слушать и не мешать.

В прошлой жизни я назвал бы такого партнёра идеальным и немедленно предложил бы ему долю в своём деле.

Долю земля, впрочем, брала с меня и так. Свою, законную, ту, что не прописывают в бумагах. Я даровал ей силу и защиту. И этого было достаточно.

Седьмой день праздников догорал тихо, и тишину эту под самый вечер прервал крик от флигеля, где проживал мой персонал.

И в очередной раз шум разошёлся от новых людей. Кричала сиделка Глафира, которую мы приняли на днях по совету Гладышева. А на полу возле крыльца, скорчившись на боку, лежал Капитон Лукич, отставной фельдшер из Гладышевской пятёрки.

Правда, теперь он уже был не фельдшер, а пациент.

Сухой, седоусый старик, который совсем недавно таскал тюфяки и склянки и не обронил ни единой жалобы. Теперь он поджимал колени к животу и выл сквозь зубы тонко, по-собачьи.

Мы донесли его до ближней палаты с подоспевшими Грачом и Вениамином. Лиза была рядом через минуту, Варвара через две. Так близнецы тоже подключились к делу.

Началась работа, и в работе этой каждый занял своё место.

— Где болит, Капитон Лукич? Покажите рукой, — попросил я.

— Слева, батюшка… у поясницы… — старик говорил рвано, между схватками. — В пах отдаёт… и в ногу… Ох, ведь знаю же, что это… сам, дурак, знаю…

Его выгнуло, и вскоре его начало тошнить. Лиза уже считала пульс, Вениамин мял живот, быстро и точно, и вполголоса объяснял свои находки.

— Живот мягкий. Брюшина спокойная. По ходу мочеточника болезненно. Господа, это не живот, это почка.

— Моча с кровью была? — спросила Лиза.

— Была, голубушка… — Капитон Лукич сипло выдохнул. — Третий год как появляется кровь… Я ведь фельдшер, сорок лет при уезде… И что же получается? Я как сапожник без сапог. Лекарь без лечения. Совестно было признаваться, что сам хвораю. К вам в лекари нанялся, а тут вон как оно, при всех схватило…

Он отвернулся, не хотел, видимо, чтобы мы его мучения по лицу читали. Знакомая картина. Много я таких людей повидал. И все они стыдились болезни как долгов. С этим народным обычаем мой санаторий, похоже, будет воевать дольше, чем со всеми Норовыми вместе взятыми.

Я положил ладонь ему на поясницу и глянул внутрь его тела. Камень сидел в левой лоханке, у самого устья, с вишнёвую косточку величиной, и края у него были скверные, зазубренные, как у колотого кремня. Он уже сунулся было в узкий ход мочеточника, оттого и колика, и при следующей подвижке мог заклинить его наглухо.

— Камень у устья, — сказал я своим. — Пока держится в лоханке, нужно что-то с этим делать. Время ещё есть.

И снова мысли чужого человека. Правда, на этот раз их было меньше. Лекаря я в своей голове частично заблокировал за счёт закрытия камней в шкатулке.

— Если двинется и встанет в ходе, моча пойдёт назад в почку, — Вениамин уже раскладывал на чистом полотне свои инструменты. — Тогда резать, барон, и резать быстро. Я готов.

— Готов он, — Лиза не повысила голоса, но Вениамин осёкся. — Резать почку в первую же неделю службы, вот удовольствие! Сначала как положено. Тепло на поясницу, питьё, обезболивающее под кожу, и ждём до утра. Камни выходят, Вениамин. Им только помочь надо.

— Толокнянку заварю, — подала голос Варвара. — С хвощом и спорышем. Мочу погонит, ход ослабит.

Все посмотрели на меня, и я кивнул, а сам додумал мысль, что весь вечер вертелась на краю. Утром, обходя с Грачом новую ветрозащиту, я постоял у дальнего ключа возле оврага. Ключ как ключ, тёплый, торопливый, я сто раз проходил мимо. А тут глаз зацепился. Галька в его ложе лежала вся круглая, обкатанная до гладкости.

Вода этого ключа умела точить. Растворять то, что другой воде не по зубам.

— Грач, — сказал я. — Бери двоих, вёдра, бочонок. Дальний ключ у оврага, тот, что под ветрозащитой. Воды сюда, сколько унесёте, и чтоб тёплой довезли.

Ночь мы простояли над стариком всей командой. Поили его ключевой водой по стакану каждые полчаса, тёплой, чуть отдающей камнем на вкус. Грели поясницу. Варварин сбор шёл следом за водой, горький до судороги, и Капитон Лукич пил всё безропотно.

А я сидел рядом, держал ладонь на его пояснице и работал магией.

Вода делала своё дело, и это я видел новым лекарским зрением изнутри так ясно, как не видел ещё ни одну работу этой земли. Ключевая влага, дойдя до лоханки, обволакивала камень и ела его.

Зазубрины сглаживались первыми, острые края скруглялись, и камень с вишнёвую косточку растворился к полуночи до горошины. Я лишь чуть помогал, покачивая его силой в лоханке, чтобы вода доставала со всех сторон, и придерживал устье, не пуская горошину в ход раньше срока.

Нельзя, чтобы камень вышел раньше времени. Нужно всё рассчитать.

Знание, как придерживать, пришло само, готовым, и дозу болеутоляющего я назвал Лизе раньше, чем она спросила. Она приняла это молча.

К пятому часу утра Капитон Лукич сел на постели сам, белый, мокрый, и попросил судно, а через четверть часа Вениамин торжественно сообщил всем, что мы избавили человека от щепотки песка и одной гладкой каменной горошины. Старик глядел на эту горошину так, как глядят на вынутую из тела пулю.

— Тридцать лет носил, — выговорил он. — Батюшки… Тридцать лет!

— Поживёте у нас месяц, выйдут и остальные, — сказала Лиза, укрывая его. — В той почке ещё двое сидят, поменьше. Вода с ними справится.

Утром, за чаем, который никто из нас толком не допил, я подвёл итог этой ночи для всей команды. Почечному сектору — стоять у дальнего ключа, при овраге. И этот корпус перенесём, как земля отдышится.

Гладышев, слушавший про ключ с горящими глазами, уже строчил в записной книжке программу проб.

Земля снова показала, где чему стоять. Мне оставалось лишь записывать.

Наступило первое утро после праздников.

И жизнь хлынула разом со всех дорог. Из Волгина везли муку, стекло для новых корпусов, тюки полотна. Тишь лежала у ворот на солнышке, с виду ленивая, как половик, и каждая подвода замирала подле неё на положенную минуту.