Друид. Вне времени (СИ), стр. 37

Дальше я говорил уже с духами, и говорил языком приказов. С этой ночи ни одна вещь не пересекает границу, минуя досмотр. Обозы, короба, почта, любая доска и любой свёрток — всё, что въезжает и вносится, проходит через Тишь, а следом через меня, Ярину или, на крайний случай, через Данилу с его жаром.

— Дерево с чужим волокном, металл с живой сердцевиной, шкатулки с двойным дном. Найдёте похожее — не трогать, не вскрывать, звать меня, где бы я ни был. О подозрительных людях передавать мне сразу. Лучше я потрачу время на ложную тревогу, чем допущу ошибку, — заключил я.

— Услышал, хозяин, — прогудел Миха за всех.

Совет расходился молча. Огни утекали в чащу ручьями, лешие лениво, как старики, покинули место встречи, и вскоре поляна опустела, только примятая трава помнила, сколько народу здесь стояло. Я шёл к дому через ночной лес, и слово из чужого образа так и осталось в моей голове.

Теперь об этом я буду думать долго. Сделаю всё, чтобы нападение врага не осталось незамеченным.

Гулянье. Как всё идеально совпадает. Тут ведь ко всему прочему привязывается ещё и Тотемная неделя. Губерния гуляет в любой день, какой ни выбери, чья-то дверь могла уже ехать к моему порогу в дорожной шкатулке. Оставалось досматривать, ждать и надеяться, что думаю я об этом попусту.

Но, к сожалению, обычно такая интуиция меня не подводит. Ждать беды стоит — и это факт.

Это я ещё со своей прошлой жизни знаю, по опыту.

Чувствую, много событий намечается в ближайшее время. Все враги сделают свои ходы. И сделают это в самый неудобный момент.

Единственное, что мне остаётся — ждать и готовиться.

Я им не проиграю.

Утро шестого дня праздников началось с того, что за мной пришёл Мох.

Старый дух возник у крыльца, когда я допивал чай, и мотнул рогатой головой в сторону соснового бора. Дозор, поставленный на совете, принёс первую находку. И дух намекнул, что взглянуть на неё мне стоит своими глазами. На словах такое не опишешь.

Мох просто довёз меня до сосен и остановился у свежей канавы, которую рабочие копали вчера под сток от нового нервного корпуса. Сами корпуса были уже готовы, но оставалось ещё много работы: водоснабжение и прочие коммуникации между корпусами.

Вырытая канава меня жутко заинтересовала. Создавалось впечатление, что из неё дышала… земля?

Иначе я сказать не мог. Над разломанным пластом, где лопаты вскрыли тонкую каменную корку, стояло едва видимое дрожание воздуха, и из глубины тянуло вверх сухой прохладной струёй.

Я присел на корточки и подставил ладонь. Воздух шёл лёгкий, чистый до звона, с далёкой смолистой ноткой, и грудь от одного вдоха расправлялась сама. Будто лёгкие наполнялись во всю ширину. И становилось от этого воздуха так легко, что и словами не описать.

Чутьё моё видело под канавой жилу, тонкую светлую нить, уходящую в глубину, к тем же пластам, из которых били мои ключи. Только по этой жиле земля гнала не воду.

А сам воздух!

Я и не знал, что такое возможно. Но не стоит забывать, что в этом мире возможно всё.

За Гладышевым я послал немедленно, и профессор явился менее чем за час, в накинутом на плечи сюртуке, с недопитым чаем в руке. Опыт он поставил первым делом, свой, университетский. Достал из кармана свечу, запалил и поднёс к струе.

Пламя у меня на глазах выпрямилось и загорелось ярче, ровным белым язычком, какого от обычной свечи не дождёшься.

— Ну-с, — сказал Гладышев с удовольствием. — Горению способствует, копоти не даёт. Как говорят, голубчик, у нас в университете: «Дыхание — это тоже горение, только медленное». Где свеча горит светлее, там и лёгким дышать проще. Знаете, что у вас тут из земли идёт? Воздух, каким он был во времена до всех наших печей и фабрик. Поверить в это не могу… Нет. Он такой, будто в своей незамутнённой форме, который существовал лишь до появления людей. Ещё не испорченный. Дайте перепроверю. А ну-ка…

Дальше начались испытания, и Гладышев выбрал испытуемых. Недавно мне пришлось нанять много рабочих. Их искали за меня, но с каждым я говорил лично. Вот так и появился в одном из моих корпусов банщик Ефим. Его Гладышев взял участвовать в опыте. А также самого себя.

Ефим в своё время четверть века отстоял у литейной печи и грудью своей свистел сильно. Это даже Лиза недавно заметила. Потому он и подался в банщики, подальше от копоти. Их обоих усадили на перевёрнутые вёдра над канавой, велели дышать и не разговаривать, и уже через час Ефим глядел на меня круглыми глазами.

— Барин, я вроде как всеми лёгкими вдохнул. До самого дна! Не припомню, чтобы мог такое сделать, — пояснил он. — Удивительно, грудь же совсем больная. И как такое возможно?

Гладышев слушал его лёгкие трубкой долго, с закрытыми глазами, потом слушал свою собственную одышку на подъёме от канавы к соснам и вынес вердикт, какого я от него и ждал.

— Наблюдения нужны. Пробы, журнал, счёт дыханий утром и вечером, хотя бы неделя на добровольцах. Наука, голубчик, спешки не любит. Но, — он поднял палец, и глаза за очками блеснули, — если спросите моё стариковское чутьё, а не науку, то лёгочным больным место здесь, а не у пещеры. Пещера пусть остаётся процедурной, соляные часы никто не отменял. А жить и спать грудным надо тут, над этой канавой.

— Значит, корпус переедет, — сказал я.

Гладышев поперхнулся чаем.

Перенос я назначил на ту же ночь, и ночь эта стоила мне дорого. Лёгочный корпус, поднятый у пещеры, лес взял на корни целиком. Стены качнулись, вздохнули и поплыли через тёмный парк, медленно, в шаг, и под ними шевелилась распаханная корнями земля, смыкаясь следом, как вода за лодкой.

Энергии у леса осталось мало, и потому я шёл рядом всю дорогу, положив ладонь на тёплую кору, и делил с лесом ношу, отдавая свою ману. Хотелось мне поскорее разобраться с этим делом и потому своих сил я не жалел.

К рассвету корпус встал над дышащей канавой, сел на новые корни и затих, а мы с лесом приходили в себя. Как два отдельных организма, отдыхали и переводили дух, ведь сил за последние дни потрачено было несметно.

Ещё до переноса, тем же днём, случились и другие дела, поспокойнее.

Вечером накануне переноса мы наконец сели за то, до чего у меня не доходили руки с самого лета. За правила санатория. Собрались в моём кабинете вчетвером — я, Лиза, Павел Демьянович и Гладышев — и часа три кроили свод, пункт за пунктом.

Близнецов на это дело я пока не звал, они ещё в нашем деле новички. Пусть пока работают исполнителями. Есть лекари и поглавнее.

Гладышев хоть и недолго работает с моим санаторием, но опыт у него невероятный.

Мы принялись расписывать правила…

Лечебный режим обязателен. Предписания старшего лекаря выше любых титулов. За неисполнение — досрочная выписка с возвратом денег за остаток дней.

Тихий час свят. Спиртное только по назначению. А назначения такие бывают крайне редко. Ведь спиртное помогает только при обработке ран да при отравлении метиловым спиртом. Других причин придумать невозможно.

Жалобы подаются письменно и разбираются в три дня.

Лиза воевала за каждый пункт о своих полномочиях, Гладышев вставлял словечки вроде «благотворное воздержание», которые мы с Лизой дружно вычёркивали, и к полуночи лист был готов. Профессору казалось, что мы слишком строги к больным, но в данном случае нами было решено не давать им лишней свободы.

Ради их же блага.

Утром Степан понёс этот список и уложил в раму под стекло. Повесил у входа, а писарю в Волгин ушёл заказ на две дюжины копий, по одной в каждую палату.

Той же ночью я передал Гладышеву камни.

Мы перекладывали их вдвоём, в подвале, при лампе, которая светилась благодаря особым растениям и грибам, что способны дарить свет.

Чёртовы камни Тумалинского монстра мы снова поместили в ларец, сверху придавили холстиной, а снизу и сверху присыпали антимагическими травами. Примерно теми же, которыми и магию времени фон Штерна огораживали.