Друид. Вне времени (СИ), стр. 35
Почечный сектор мы ставили у тёплого ключа, и здесь в первый раз по-настоящему развернулся Вениамин.
— Питьё по часам, это понятно. Кружки с носиками, грелки, сухие дни, — перечислял он на ходу, загибая пальцы. — Но всё это, барон, лечение вслепую, пока у нас нет лаборатории. Моча расскажет о почечном больном больше, чем сам больной, надо только уметь спросить. Микроскоп нужен. Хороший, и реактивы к нему, и посуда. Без лаборатории мы тут будем гадать на воде.
— Сколько? — спросил я, уже догадываясь, что услышу.
Он назвал цифру. Я мысленно приписал к смете, что и так съедала львиную долю летней прибыли, ещё одну строку, и строка эта была не последней. В прошлой жизни это называлось капитальными затратами, и утешение там было одно: окупаются они долго, зато вернее всего!
— Выпишем из столицы после праздников. Заодно и автоклав для твоего хозяйства, о котором ты спросишь через два сектора, — ответил я.
Вениамин моргнул, а Гладышев рассмеялся и хлопнул его по плечу:
— Привыкайте, юноша. Хозяин здесь считает быстрее, чем мы диагностируем.
Нервный сектор мы отвели дальше всех, к соснам, где тишина стояла такая, что её, казалось, и нарушить невозможно. Хвойные ванны, сон по расписанию, никаких газет, слабая электризация после того, как бригада проведёт ток. И вот тут вышел спор, первый настоящий за день.
— В столице я видел показ гипнотической методы, — сказал Вениамин. — Истеричка, десять лет припадков, после трёх сеансов ходит и улыбается. Нам бы…
— Нет, — сказала Лиза. Коротко, как дверь затворила.
— Елизавета Павловна, наука не стоит…
— В чужую голову без спросу не лазят, — отрезала она, и щёки её загорелись. — Что там эта метода делает внутри человека, ни один показчик вам не объяснит. А я видела, что бывает с людьми, в чьих головах похозяйничали. Их потом по кусочку собирают.
Она осеклась и посмотрела на меня, и я понял, о чём она вспомнила. О Гольцове с чужой волей в глазах. О Гордее с занозой. Гладышев дипломатично прокашлялся. И высказал:
— Метода сырая, юноша, тут я на стороне коллеги. Лет через двадцать поглядим.
— В моём доме в головы не лезем, — подвёл я черту, и совесть моя при этих словах вежливо промолчала, что с её стороны было любезно. — Нервный сектор работает сном, водой, хвоей и тишиной. И вот ещё что запишите в нерешённое. Тяжёлых и буйных мы пока не берём, у нас нет для них ни стен, ни рук. Честно отказывать, честно объяснять.
Шестой сектор родился уже на обратной нашей дороге, у купален, и родил его Вениамин одним вопросом.
— Барон, а сломанную ногу вы куда повезёте? До Волгина несколько часов пути.
Я остановился. Обвёл взглядом зал гимнастики, что стоял в плане подле купален, прикинул расстояния до егерских троп, до стройки, до конюшен, где народ калечится чаще, чем где бы то ни было, и понял, что парень нашёл дыру в моём плане, которую я проглядел.
Всё-таки в моем санатории лечатся и крестьяне из моих деревень, почти бесплатно. Не стоит им мотаться в город. Да и застарелые травмы гостей туда можно определять.
— Никуда не повезу. Шестой сектор гимнастики объединим с травмами. Здесь же, при зале. Перевязочная, гипсовая, комната для вправлений. Механику начнём с простого: блоки, гири, лестницы, это столяр сделает за неделю. Цандеровские машины видел я только на картинке и по цене они как табун, так что пока обойдёмся. Сектор твой, Вениамин. Под словом Елизаветы Павловны, как и всё тут.
— Принял, — сказал Вениамин, и по тому, как он это сказал, было ясно, что сектор он уже мысленно обставил. Варвара спрятала улыбку, но недостаточно быстро.
— Резать будем только то, чего нельзя не резать, — добавил я. — Это правило номер один, и оно моё.
К закату лес поднял почти готовые стены шестого корпуса и остановился сам, раньше, чем я его отпустил. Я стоял у свежей стены, держал ладонь на тёплой коре и слушал, как гудит под ней усталость, совсем как у человека после двойной смены. Земля просила передышки, и не дать её было нельзя.
Итог дня я подводил уже в кабинете, по своей всегдашней привычке, на бумаге. Из нерешённого: повар лечебного стола, микроскоп с автоклавом и реактивами, кумысники после праздников, ветрозащита, изолятора нет, буйных не берём. Близнецы в деле хороши, но между ними трещина, и её придётся исправлять. До сих пор не решился этот вопрос.
Так плюс ко всему ещё и лес устаёт.
Пушок дремал в корзинке у камина.
У меня тем временем возник куда более серьёзный вопрос. И обсудить его надо было с моими главными соратниками.
Следующей ночью я попросил Мха созвать совет.
Старый дух выслушал меня, наклонив рогатую голову, и переспрашивать не стал. Только глянул из-под тяжёлых век так, как глядят на человека, который наконец сказал то, чего от него давно ждали.
К излучине широкого ручья я вышел за полночь. Поляна уже светилась. Сотни живых огней сидели, стояли и парили по всей её ширине, лесавки шуршали в траве пучками сухих стеблей, мавки плыли над водой в своём дымчатом свечении, огневки тлели под старым вязом, и лешие тёмной кряжистой стеной стояли у деревьев.
В прошлый раз меня привели сюда гостем. Сегодня лесной народ собрался по моему слову, и я поймал себя на том, что расправляю плечи, как расправлял их когда-то перед выходом к большому собранию пайщиков.
В центре ждали трое. Миха сидел, как гора шерсти, Мох стоял подле, Ярослав замер вкопанным столбом, а Тишь широкой лентой обвивала его плечи. Я вышел на середину, и свет поляны качнулся ко мне, здороваясь.
— Миха, — я нашёл взглядом медведя. — Помнишь, что ты сказал мне здесь не так давно? Дело не терпит. Ты был прав тогда. Потому я вас и позвал.
Поляна притихла. Даже ручей у излучины, показалось мне, стал журчать тише.
— Что было, вы помните и без моих напоминаний. Тенелиста с его гнилью, Тумалинскую тварь, что пять веков жрала всё живое в округе. Я стоял в тех боях с вами плечом к плечу, и во что они нам встали, знаю не по рассказам. Дороже всех заплатил Полоз, — я посмотрел на Ярослава, и жёлтые глаза встретили мой взгляд не мигая. — Пока я хозяин на этой земле, его тут не забудут. Он переродился, но всё же части его не стало.
По поляне прошёл отклик, низкий, как гул в корнях перед бурей.
— Так вот, слушайте, что я скажу, и передайте тем, кто не пришёл. Все наши победы, если по чести, были пока что разведкой боем, а настоящая война ещё впереди, — я дал этим словам осесть и продолжил. — Тенелист жив. Отлеживается где-то, копит силу, и однажды приведёт сюда подмогу, потому что за ним стоит целая школа, а у неё есть хозяин, до чьего имени мы ещё не докопались. Хуже другое. Нож моего деда ушёл с торгов человеку из той же своры, и из родового железа теперь точат ключ от нашей границы. Запомните накрепко. Может статься, однажды межа признает чужого своим.
Лешие у кромки качнулись, и по огонькам малых духов пробежала рябь.
— А из Саратова к нам уже дотянулся Часовщик, хозяин неживых слуг. Его куклы встали посреди нашей земли, и никто их не учуял, — я повернулся к Михе, и медведь опустил огромную голову. Виноватый гул уже поднимался из его груди, и я не дал ему прозвучать. — Подними голову, страж. Ты не проспал. Тебя ослепили той же стеной, что и меня, и твоей вины тут нет. Оружие у них такое, вот и весь сказ. Зато теперь мы про это оружие знаем, а на знакомое оружие всегда найдётся ответ. Одного леса отныне мало. Прикладывайте ухо к самой земле, слушайте воду под нею. И пуще всего стерегитесь мест, где сделалось чересчур тихо. Такая мёртвая тишь и есть их след.
— Услышал, хозяин, — прогудел Миха, и гул этот шёл уже вовсе не виноватый. Злость в нём стояла тяжёлая.
— Теперь главное, — я обвёл взглядом поляну, от леших до последней лесавки в траве. — Прежде чужие зарились на наши жизни, а нынче им подавай саму землю. Они прознали, что здесь живёт сила, какой больше нигде не сыскать, и станут искать её русло. Потому тропы к сердцу наших земель с завтрашнего дня начнут кривиться. Ни одной прямой дороги туда не останется, и водить по кривым придётся вам. Дозором ходите по двое. Заметите неживое, что прикидывается живым — хоть фарфорового барина, хоть ползучее письмо — бейте эту дрянь и передавайте новость мне. Сразу, не разбираясь. За пустую тревогу я никого не взыщу. А вот за пропущенную спрошу, и спрошу крепко.