Друид. Вне времени (СИ), стр. 34

— Слыхал я всё, внучок, не трудись пересказывать, — сказал он и подплыл к столу, к камням. Разглядывал он их долго, брезгливо и внимательно разом. — Вельский, значит. Квартирант в твоей голове. Хм…

— Подслушивать нехорошо, дед.

— Я не подслушивал, а нёс службу, — с достоинством возразил он. — Дом ночью на мне, а разговор ваш шёл в доме и ночью. Всё сходится, — он помолчал и сел, вернее, изобразил, что сел, на край стола, чего обычно себе не позволял. — Я тебе вот что скажу. Был у нас в мои годы знахарь один. Сила в нём была изрядная, а взял он её, как сам хвастал, у деда своего покойного. Дед, мол, помирая, всё умение внуку передал, вместе с собой.

— И? Этот тут при чём? Хочешь сказать, дед во внука своего вселился? — поинтересовался я.

— Да погоди ты! Не досказал же. В общем, жили они вдвоём в одной голове, душа в душу, лет пять. Знахарь лечил, дед подсказывал, народ валом валил. А на шестой год приходит к нему кум, а знахарь его не признаёт. И жену не признаёт. Ходит, ест, здоровается, дела ведёт, а глаза чужие, стариковские. Дед не отдал тело обратно, понимаешь? Внука в нём больше не было, выело. Отпевали его, живого, всем селом, вот какая была история. Тело ещё два года после того ходило.

— «Чудесная история», Валерьян. А главное — вдохновляющая! — сухо усмехнулся я. — Что ж выходит, и со мной такая дрянь приключилась?

Он посмотрел на меня в упор, и глаза у него были совсем не шутейные.

— Погоди, Всеволод. Не спеши. Слушай. Да… Слушай моё стариковское слово. Профессор твой мужик дельный, и про руки, что делают раньше головы, он верно сказал. Только он уедет, а я тут буду. Я, внучок, с той стороны гляжу и вижу в человеке то, чего вам, живым, не видать. Где в тебе твоё естество, а где чужое. Пока что ты в себе один сидишь, квартирант твой глубоко и тихо спрятался. Но я теперь стану заглядывать в тебя каждую ночь, уж не обессудь. Захрапишь не своим храпом, я первый узнаю.

— Спасибо, дед, — хмыкнул я.

— Сочтёмся. С моего года началось это имение, мной, гляди, и я же сделаю так, что оно потом не кончится, — он сполз со стола, напоследок ещё раз глянул на камни и уже начал таять, когда из сгущающейся темноты донеслось ворчливое: — Спокойной ночи. Обоим.

Я остался один. Завернул камни в холстину, убрал в ящик и запер на ключ, а ключ, подумав, повесил на шею, к нательному кресту. Ладонь моя, пока я всё это проделывал, дважды порывалась развернуть холстину обратно, просто проверить, просто взглянуть, и оба раза я останавливал её на полпути.

Вот как выходит… Значит, во мне теперь кроется чья-то чужая воля.

Что ж, ответ у меня для неё один.

Нет.

Чего бы она ни пожелала, тело я своё не дам.

По крайней мере, пока им владею.

Утро началось со стройки, какой эти земли ещё не видели.

Я вывел всех нанятых рабочих к колышкам, что мы с Гладышевым забили накануне, опустился на колено и положил ладони на холодную землю. Лес отозвался охотно, он ждал этой работы всю неделю. По ту сторону поляны дрогнул дёрн, и из земли, рядами, как всходит озимь, пошли стволы. Они поднимались на глазах, толщиной сперва в руку, потом в бревно, тянулись друг к другу, сплетались кронами в стропила, и кора их на глазах светлела и разглаживалась в тёплую гладкую стену. Пахло соком и свежей щепой, хотя на дворе стоял уже конец сентября. Дело шло к октябрю.

Гладышев снял очки, протёр их, надел и снял снова. Варвара смотрела молча, прижав кулаки к груди. Вениамин шагнул было ближе, открыл рот, встретился со мной взглядом и закрыл. Учится парень быстро.

— Дышится-то как, — только и сказал Павел Демьянович, и в этих словах уместилось всё, что прочие не выговорили.

К полудню первый корпус стоял готовый начерно, и мы пошли по будущему санаторию всей лекарской командой, от сектора к сектору.

Накануне ночью я всё-таки пересмотрел план. Четыре новых корпуса были хороши, пока лекарей у меня было двое. Теперь рук прибавилось, и кроить следовало шире, по всем правилам моей прошлой жизни, где растущее производство делится на профильные цеха.

Шесть секторов.

Желудочный, сердечный, лёгочный, почечный, нервный и травматологический. А дамские палаты с отдельным двором и своим распорядком я решил завести в каждом, поперечным правилом, чтобы ни одна мать семейства не делила коридор с гусарами.

Начали с желудочного, при главном корпусе, дверь в дверь с кухней.

— Здесь главное лекарство будет вариться в кастрюле, — сказал я, обводя рукой будущую столовую. — Столы по уже обдуманному образцу. Щадящий, молочный, укрепляющий. Плюс питьевой ключ, вода тёплая, натощак, по часам.

— Прописи по травам я возьму на себя, — тут же подалась вперёд Варвара. — Желудочные сборы — это моя часть ремесла. Ромашка, зверобой, тысячелистник, тмин, я с закрытыми глазами…

— Сначала вы покажете свои прописи мне, — ровно сказала Лиза. — Каждую. С дозами и оговорками.

Варвара осеклась. Секунду в ней боролись гордость с памятью о карцере, и я уже приготовился напомнить о правилах, но она справилась сама.

— Покажу, Елизавета Павловна. Сегодня же вечером и распишу.

— Вот и славно, — Гладышев потёр ладони, сглаживая углы. — А теперь, господа, задачка вам от старика. Кто будет всё это варить? Столы лечебные — это вам не щи. Повариха нужна особая, с терпением ангельским, потому что желудочный больной капризнее дитяти. Он будет требовать поросёнка, рыдать над кашей и писать жалобы губернатору.

Ответом ему была тишина. Степан у меня золото, но он один, и он дворецкий, а не повар с диетической кухни. Я записал себе первую строку в список нерешённого.

Повар лечебного стола. Искать.

Сердечный сектор мы разбили на пологом склоне за главным корпусом, и тут распоряжался Гладышев, дорвавшийся до любимого дела.

— Терренкур, господа, терренкур! — воскликнул он. — Знаете что это такое, да? Дозированная ходьба по Эртелю. Дорожки с малым подъёмом, размеченные, скамья через каждые сто шагов, и на каждой скамье больной сидит и считает пульс. Сердце, голубчики мои, лечится ногами, медленно и скучно, зато верно. Купели сердечникам тёплые, ни в коем случае не горячие, и не дольше десяти минут.

— И наперстянка по каплям, — вставил Вениамин. — Строго под счёт. Средство великое, но грань у него…

— Уж мы-то знаем, какая у него грань, — совершенно ровным голосом сказала Варвара, глядя в сторону.

Повисла пауза. Вениамин побелел скулами, открыл рот, но я успел раньше.

— Капли в этом доме считает Елизавета Павловна, — сказал я. — Все капли. Любые. А ваши семейные счёты вы оставили за межой, напоминаю один раз.

— Виноват, — глухо сказал Вениамин. Варвара молча наклонила голову, и я заметил, как она покраснела.

Лёгочный сектор у соляной пещеры был возведен следом за сердечным, и здесь у меня на глазах сошлись два старика. Гладышев с Павлом Демьяновичем шли рядом, одинаково заложив руки за спину, и разговор у них катился сам, как у людей одного года выпуска.

— А помните, Тимофей Петрович, как чахоточных креозотом поили? Ложками, — спросил отец Лизы.

— Я, батенька, помню, как их дёгтем окуривали. В закрытой комнате. Гуманнейшая была метода, половина выживших потом всю жизнь кашляла уже от лечения.

— То-то и оно. А тут воздух, соль да кумыс! Доживём ли, чтобы так везде лечили?

— Вы доживёте, — вставил я, — если будете ходить в мои купели, а не только их прописывать. Кумысная площадка встанет у степной кромки, кибитки и табун сговорены, кумысники приедут сразу после праздников. Одна беда, со степи задувает. Больным с грудью сквозняк я не подарю.

— Окна на юг, — сказал Павел Демьянович.

— Да, хорошая мысль. Окна на юг, — согласился я, — а от северо-востока я посажу ветрозащитную полосу. Сосна и ель, в три ряда. Лес потянет.

Про себя я отметил, что говорю «лес потянет» уже четвёртый раз за утро, и что к вечеру надо будет честно спросить у леса, так ли это. Стройка пьёт из него много энергии. И это непростое дело. Надо бы постараться.