Друид. Вне времени (СИ), стр. 33

Чего она хочет?

— Вы сказали «одного из тех», — проговорил я. — Можно узнать, кого именно? Чья душа находится во мне?

— Вот это правильный вопрос, — Гладышев оживился и потащил к столу свой саквояж. — Врага надобно знать в лицо, тем более такого, который живёт у вас под черепом. Проведём небольшое исследование. Заранее прошу простить за балаган, метода отдаёт салонным спиритизмом, а я это племя, вы знаете, презираю. Но презирать методу и не пользоваться ею — разные вещи. Работает она исправно.

Из саквояжа на стол легли лист бумаги, карандаш и его слуховая трубка. Гладышев усадил меня, велел взять карандаш в левую руку и положить её на лист свободно, не думая о ней вовсе.

— Правила такие: я спрашиваю, вы отвечаете вслух первое, что придёт, и не следите за рукой. Рука пусть живёт своей жизнью. Начнём с простого. Чем купируется грудная жаба?

— Нитроглицерин в каплях, покой, тепло к ногам, — ответил я раньше, чем понял, что отвечаю. Слова пришли сами. Чёрт меня раздери… Я снова отвечаю как лекарь. Так, будто я всю жизнь это знаю.

— Доза? — велел ответить Гладышев.

Я назвал дозу. Назвал и похолодел, потому что цифр этих не знал и знать не мог. Карандаш в моей левой руке тем временем шевельнулся и пополз по листу сам, короткими сухими штрихами.

Гладышев спрашивал дальше, всё быстрее, вперемешку, по-русски и на латыни. Чем отличить брюшной тиф от сыпного на пятый день. Как вести роженицу при поперечном положении. Что делать, когда гнойник подошёл к печени.

Я отвечал. Часть вопросов оставалась мне непонятной даже после того, как на них отвечал мой собственный рот. Рука между тем всё писала, строку за строкой, и почерк на листе был не мой. Убористый, старомодный, с ятями и глубокими нажимами, с длинными хвостами у согласных. Я пишу правой, размашисто и разборчиво. Левой же не пишу вовсе!

— Довольно, — Гладышев накрыл мою руку своей, и карандаш остановился. Профессор развернул лист к лампе и стал читать, шевеля губами. Чем дальше он читал, тем медленнее шевелились его губы, а потом остановились совсем.

— Что там?

— Ответы, — глухо сказал он. — Все верные. Есть такие, каких я сам не знал, и, сдаётся мне, не знает никто из ныне практикующих. Вот это, про печёночный гнойник, я слышал единственный раз в жизни, тридцать с лишним лет назад, на показательной операции в столице. Тогда был мальчишкой-ассистентом и стоял в третьем ряду, — он опустил лист и посмотрел на меня. И лицо у Гладышева было совсем нехорошее, серое. — А оперировал тогда Вельский.

Фамилия ничего мне не сказала, и Гладышев это понял.

— Игнатий Карлович Вельский, — произнёс он. И, как бы странно это ни звучало, в этот момент я понял, что фамилия этого человека служит для меня диагнозом. — В мои студенческие годы это имя знала вся медицинская Россия. Гений, господин Дубровский. Без оговорок, серьёзно! Самый настоящий знаток своего дела.

— Так чем же он так прославился?

— Он оперировал то, что никто не брался резать. Поднимал тех, кого отпевали, и половина того, чем мы лечим по сей день, вышла из его рук. А потом вскрылось, чем он за это платил…

Гладышев замолчал. Тема ему эта была явно неприятна.

— Если вы не готовы обсуждать этот вопрос, господин Гла…

— Нет! — воскликнул он. — Готов. Просто… Мне, как лекарю, это неприятно. И это абсолютно нормально, Всеволод Сергеевич. Так вот… Он свои знания получил благодаря опытам, голубчик. На арестантах, на безнадёжных, на тех, кого не хватятся. Он резал живых людей ради знания. И всё это записывал, чтобы потом полученное перевести в науку. Когда всё раскрылось, был скандал на всю Империю. Не схватили его жандармы, суд был устроен заочный. Без присутствия самого Вельского.

— А самого его так и не взяли? — поинтересовался я.

— Нет. Вельский исчез. Лет тридцать тому, и ходил слух, что видели его в последний раз где-то в наших краях, в Поволжье. Он, изволите видеть, под конец бредил вечной жизнью. Искал способ не умирать. Всё искал, где эта сила водится.

Вот оно как. Видимо, вышел на след организации, с которой я борюсь. Но попал в лапы совершенно другого существа.

— И нашёл себе вечную жизнь, — заключил я. — Нашёл тварь, которая этой силой была. А тварь нашла его.

— Похоже на то, — Гладышев тяжело опустился в кресло. — Искал бессмертия и получил его, только не с того конца. Тридцать лет в камне среди прочих таких же, как он сам. А теперь глядите, как складно выходит дальше. Приходите вы. Друид. Человек, у которого жизнь растёт из-под рук. Для него вы не квартира, голубчик. Вы дворец!

Я сидел и смотрел на исписанный чужим почерком лист. Внизу последней строки, там, где рука моя дописывала уже под окрик Гладышева, стоял росчерк. Короткий, с петлёй и резким хвостом. Подпись человека, привыкшего подписывать много бумаг и быстро.

— Убрать его из меня можете? — поинтересовался я.

— Нет, — Гладышев ответил сразу и честно, и за эту честность я был ему благодарен. — Тут кончается моя наука, господин Дубровский, и начинается особое искусство. Как бы вам сказать… В общем, искусство такое, которому в наших академиях не учат. В народе людей этого ремесла зовут изгоняющими. За границей экзорцистами их кличут. Храм, в котором наши боги почитаются, разумеется, таких людей не жалует.

— А наука? — поинтересовался я.

— Да о чём вы, Всеволод Сергеевич? Их наука не признаёт. Но меж тем они есть! Я на своём веку дважды видел работу, которой объяснения не подберу. Точно бывают эти… изгонятели. Лично я верю в их существование. И верю, что только они могут помочь вам с вашей проблемой.

— И где таких можно найти? Этих… изгоняющих, — проговорил я.

— Прячутся они по малым городам да деревням, подальше от начальства и от учёных вроде меня, — он вдруг задумался и потёр переносицу. — А ведь Волгин ваш, к слову, из таких городов и есть. Тихий, уездный, на отшибе. Такие люди любят такие места. Поспрашивайте, только осторожно, через третьих людей. Прямой вопрос их спугнёт.

Я отметил это себе на завтра. Спрошу Архипа. Или… Может быть, даже с Нефёдовым поговорю. У обоих в Волгине сотня ушей.

— Теперь о камнях, — Гладышев кивнул на зелёные кристаллы, и в глазах его загорелся исследователь. — Уничтожать их нельзя. Пока что нельзя, слышите? Вы с ними связаны, и как эта связь отзовётся на разрыв, я не знаю. Может, никак. А может, так, что вас после того уже не станет, понимаете? Да и слепки… Чего уж я так боюсь этого слова? Нужно называть вещи своими именами. Души… Да, души внутри, между прочим, когда-то были людьми, и часть из них ни в чём не повинна. Рубить такой узел с плеча я вам не дам. Заберу их себе. Изучать. Со всеми предосторожностями, у меня в этом деле опыт имеется. И вот ещё что важно. Я ведь тогда не зря сказал, что сильного с ними наедине оставлять нельзя. Сильного. А во мне магии, голубчик, как в этом стуле. Им меня соблазнять нечем и не на что. Худший сторож для такого добра — это вы, а лучший — я. Согласны?

Спорить было не с чем, и именно поэтому я согласился. В моей прошлой жизни это называлось выводом актива из-под конфликта интересов, и всякий раз это было правильно и в то же время неприятно.

— Заберёте завтра. Осматривать будете под травами, что глушат магию. Я подберу, что подходит лучше всего, — заявил я. — Задержитесь? Побудете ещё немного в моём санатории?

— Думаю, смогу ещё неделю тут пробыть. А касаемо вашего решения… Славно, так и поступим, — Гладышев поднялся. — И последнее, господин Дубровский. Признак, по которому вы поймёте, что дело плохо. Если начнёте делать то, чего решили не делать. Не думать! Думать каждый может всё что угодно. Это все мы думаем всякое. Важно именно, если вы будете делать то, что не хотите. Рука сделала раньше головы, ноги принесли не туда. Заметите такое, бросайте всё и шлите за мной. А пока… Пока спокойной ночи.

Дверь за ним затворилась, и не успел я перевести дух, как воздух в углу сгустился окончательно и Валерьян проявился весь, от сапог до бровей. Вид у деда был непривычный. Он не ухмылялся.