Друид. Вне времени (СИ), стр. 30

Дальше начались переговоры касательно цены, и вот они затянулись. Деньги долга по здешним временам выходили огромные, почти немыслимые. Я мысленно перевёл их на цены моего прошлого мира, и выходило сильно больше миллиона. Годовое жалованье хорошего лекаря тут считали сотнями, и эту тысячу сто близнецы отрабатывали бы до глубокой старости, тем более что отработка у них была особая.

Как объяснил мне по дороге Гладышев, в остроге имелась отдельная комната, где линии в стенах были устроены наоборот: не гасили магию, а позволяли ей течь в одно русло. В этой комнате арестанты-маги заряжали казённые артефакты изо дня в день, под расписку и учёт, и каждый заряженный артефакт списывал с долга копейки. А эти двое за месяц в карцере не отработали ещё ни гроша.

— Тысяча сто по книге, — смотритель постучал пальцем по странице. — Да только книга книгой, а расходы расходами. Содержание, охрана, карцер опять же, лечение стражника, беспокойство всему острогу. Кладите тысячу четыреста, господа, и разойдёмся добрыми знакомыми.

— Тысячу сто, — ответил я. — Ровно по книге. Карцер и беспокойство, Фрол Игнатьевич, это следствия истории, в которой мы с вами сегодня уже разобрались, и счёт за них я бы на вашем месте выставлять поостерёгся. А лечение стражника вы получили даром, от профессора медицины и барона, и в любой клинике вам объяснят, сколько такое стоит.

Торговались мы долго и без всякого удовольствия. Смотритель заходил то с расходов, то с бумаг, то с намёков на долгие согласования, которые могут растянуться и на месяц. Гладышев в торге не участвовал, сидел в стороне и наблюдал за нами.

Я стоял на сумме долга, как стоят на меже, и на каждый его заход отвечал спокойным перечислением того, что уже сделано для острога сегодня. К концу второго часа мы сошлись на том, что я даю на двадцать рублей больше за неудобство, либо не даю ничего и уезжаю писать письма. Смотритель раскраснелся до свекольного оттенка, засопел, но согласился.

Я отсчитал тысячу сто двадцать рублей, получил расписку с печатью, выкупную бумагу на обоих и вольную отметку в долговой книге, которую проверил лично, до последней буквы.

Брата и сестру вывели во двор уже в сумерках. И я смог рассмотреть их только в свете фонарей. Были они на удивление похожи, и с первого взгляда становилось ясно: близнецы, редкий случай, когда они разнополые. Одинаковый разворот бровей, одинаковые серые глаза, одинаковая манера держать подбородок чуть выше, чем позволяет положение.

Девушка была сама по себе очень красивой брюнеткой, это читалось даже сейчас, сквозь месяц карцера: волосы её висели грязными прядями, лицо было серым от каменной пыли, а на скулах лежали тени. Брат выглядел не лучше, только держался на полшага впереди сестры, привычно, как держатся те, кто всю жизнь заслоняет.

Кандалы с них сняли тут же. Кузнец сбивал заклёпки, близнецы стояли молча, и только по тому, как оба одинаково растирали освобождённые запястья, было видно, что месяц в железе они запомнят надолго.

— Пригляд за ними нужен, — тихо сказал мне Гладышев, перед тем как сесть в повозку.

— Это я понимаю, — так же тихо ответил я. — Особенно после случая со стражником.

Ведь что с ним было на самом деле, смотрителю мы не сказали. Также списали на больное сердце.

Я усадил брата и сестру в повозку сразу, не задерживаясь во дворе ни одной лишней минуты. С крыльца нам вслед смотрел Фрол Игнатьевич, и взгляд его багрового лица я чувствовал спиной до самых ворот.

Наш кучер тронул лошадей, решётка осталась за спиной, и глухие стены острога поползли назад. Сила возвращалась ко мне с каждой саженью, и по тому, как разом выпрямились спины близнецов, я понял, что чувствуют они сейчас то же самое.

Варвара прикрыла глаза и подставила лицо ветру, Вениамин сжал и разжал пальцы, глядя на собственные руки так, словно проверял вернувшийся инструмент.

— Мы всё честно отработаем, — сразу заявила девушка.

— Варя… — брат дёрнулся её остановить, но не успел.

— Что «Варя»? Я двадцать два года Варя, — отрезала она, не поворачивая головы. — Людям, которые платят за нас тысячу сто рублей, положено сказать это сразу, а не мяться, как ты любишь.

— Положено сначала узнать, зачем мы им понадобились, — процедил Вениамин. — А потом уже раздавать обещания на годы вперёд. Тебя один раз уже подвела эта привычка: говорить раньше, чем думать.

— Меня подвела твоя привычка верить бумагам, — огрызнулась Варвара. — Напомнить, чья подпись стояла первой?

Они сцепились взглядами поверх моей головы, и по напряжению было понятно, что перепалка эта идёт у них не первый год и закончится нескоро. Даже голоса у близнецов в споре звучали одинаково, с одной и той же упрямой ноткой.

— Отработаете. В этом можете не сомневаться, — серьёзно ответил я и подождал, пока оба взгляда, одинаково серых и настороженных, сойдутся на мне. — Но перед этим рассказывайте: зачем вы стражника отравили?

Глава 13

Вместо ответа брат и сестра переглянулись между собой. Разговор этот шёл у них без единого слова, одними глазами, и длился он секунды три: она спрашивала, он взвешивал, оба спорили и оба уступали, всё разом и молча.

У близнецов, похоже, имелся собственный язык взглядов, недоступный остальному миру. Потом Вениамин слегка кивнул, и Варвара заговорила, глядя всё туда же, в борт повозки.

— Стражник этот из молодых, — голос её звучал ровно. — Нас с братом развели по разным крыльям сразу, мужское и женское, так у них заведено. И в первый же день он поставил мне условия. Либо я буду его, либо он устроит мне «сладкую жизнь», — она изобразила пальцами кавычки, и в этом жесте было довольно много злости. — Я отказалась. Тогда он решил не ждать и взять силой, прямо в коридоре у прачечной. Я вырвалась и убежала. А вечером он подошёл к решётке и пообещал, что всё равно всё случится, следующей же ночью, и что выбора у меня не будет. В его смену все двери открываются. Он это сказал спокойно, понимаете? Не грозил даже. Как о погоде говорил.

Она замолчала, сглотнула и продолжила уже по-деловому, будто отчитывалась о проделанной процедуре:

— Тогда мы с братом придумали эту схему. Перекинуться парой слов на прогулке нам всё же удалось, двор-то общий. Наперстянку протащила ещё с воли, она у меня была спрятана хорошо — в складках платья. Убивать мы не хотели. Доза была чётко выверена, я в травах разбираюсь, это моя часть лекарского дела: брат режет и шьёт, я по зельям и отварам.

Мотив понять было можно — девичья честь. Но убийство? Очень скользкий и спорный момент…

— Стражник должен был слечь. На пару недель, не больше, — поддержал её брат.

— Отлежался бы, поднялся, а там глядишь и позабыл бы про меня: таким, как он, быстро становится не до охоты, когда собственное сердце напомнит о себе. А почему ему становилось всё хуже, я не знаю, — Варвара помотала головой, и впервые за весь рассказ в её голосе прорезалась растерянность. — Я ночами считала и пересчитывала. Доза не могла его убить. Не могла.

Я немного помолчал, выдерживая нужную паузу. Гладышев тоже не спешил раскрывать секрет.

В целом, я узнал, что хотел. И решил не винить этих двоих за отравление, у них не было иного выбора — начальник тюрьмы или кто другой в этом гиблом месте не стал бы заступаться за девушку. Однако следовало обозначить им жёсткие правила, чтобы такого никогда не повторилось на моих землях.

— А хуже ему становилось вот почему, — наконец заговорил я. — Не предусмотрели вы одного: тюремный лекарь увидел слабое сердце и стал лечить его от сердца. Той же самой наперстянкой. Ваша доза вышла из него за две недели, как ты и рассчитала. А казённые капли капали дальше.

Услышав это, Варвара на миг замерла. По её лицу прошла целая череда выражений, от неверия до ужаса, и закончилось всё тем, что она прикрыла глаза и медленно выдохнула.

А вот брат её взял и рассмеялся.

— Лекарь, — выговорил он сквозь смех. — Казённый лекарь! Нас месяц держали в яме за душегубство, которое совершал их собственный лекарь, с записью в журнале. Варя, ты слышишь? Мы дозу неделю считали, по крупице вымеряли, чтобы, упаси боги, не убить. А убивал его всё это время человек за казённое жалованье. Мы ещё и виноваты остались!