Друид. Вне времени (СИ), стр. 29

Весёлого в этом месте не было ровным счётом ничего, и даже праздничная гирлянда из еловых лап над входом в главное здание выглядела тут как насмешка.

Смотритель принял нас в кабинете на втором этаже. Кабинет этот удивил меня казённой роскошью: ковёр поверх каменного пола, часы с боем, на стене писанный маслом портрет государя. Хозяин кабинета оказался полным мужчиной с багровым лицом и коротко стриженной седеющей головой, и сидел он за столом так плотно, будто врос в кресло. Табличка на столе сообщала, что зовут его Фрол Игнатьевич.

— С Тотемной неделей вас, Фрол Игнатьевич, — начал я с положенного. — Пусть боги будут щедры к вашему дому: Житень к столу, Словен к делам.

— И к вам пусть будут благосклонны, — отозвался смотритель.

Ответил он как положено, слово в слово по обычаю, только вот голос его при этом был явно недобродушным, и благосклонности в нём слышалось не больше, чем в скрипе тюремных ворот.

— С чем пожаловали? — сразу перешёл он к делу.

— Брат и сестра Бельмонтовы, Варвара и Вениамин, — Гладышев выложил на стол заранее заготовленную бумагу. — Арестованы за долги, содержатся у вас. Мы желаем выкупить их долг полностью и забрать обоих.

— Нет, — тотчас отрезал смотритель.

Сказал он это без раздумий и без сожаления. Я напомнил себе, что в переговорах, тем более таких, вежливость стоит дешевле всего, а даёт больше всего, и наклонил голову.

— Позвольте поинтересоваться о причинах? Долговой арестант выкупу подлежит, это прописано в уложении.

Смотритель откинулся, и кресло под ним застонало.

— В первую же ночь своего пребывания эти двое мне чуть стражника не угробили. Поэтому они уже месяц в карцере сидят. А он месяц в лечебнице лежит и со дня на день умереть должен. Вот помрёт, и пойдут ваши лекари не за долги сидеть, а за душегубство. Какой уж тут выкуп.

Услышав это, мы с Гладышевым молча переглянулись. Всей истории мы, конечно, не знали, но кое-что я знал твёрдо. У лекарей так заведено, что пациента они не убьют, эта наука вбита в них глубже всякой присяги. А эти двое были лекарями и, по словам Гладышева, далеко не слабыми. Если стражник и умирал, то, скорее всего, просто их сил не хватило вылечить, если посланы они были с таким условием к нему. Или им не дали сил своих применить, что в стенах с гасящими контурами звучало куда правдоподобнее.

— Фрол Игнатьевич, — Гладышев поднялся со стула. — Я Гладышев Тимофей Петрович, профессор медицины, справьтесь обо мне в любой саратовской клинике. Господин Дубровский тоже лекарскому делу обучен. Позвольте нам осмотреть вашего стражника. Мы вас не обманем.

— Может быть, получится человека с того света вытянуть, — поддержал я, поскольку и сам планировал провернуть нечто подобное, но профессор меня опередил.

Гладышев, конечно, приврал насчёт моей обученности, но для дела, и поправлять его я не стал. В конце концов кое-какие лекарские знания у меня теперь и правда имелись, пусть об их происхождении этому кабинету знать было незачем.

Смотритель хмыкнул и посмотрел куда-то в окно, за которое уже цеплялось низкое осеннее солнце. Думал он долго, и по его лицу было видно, что предложение легло ему одновременно и поперёк, и на руку.

— Ну, коли получится, — проговорил он наконец, — хорошо. Тогда, так и быть, подумаю над тем, чтобы выпустить из карцера этих двоих. Если вины на них нет, рассмотрим выкуп. А ежели умрёт стражник, то я признаю, что эти двое сгубили его. При свидетелях признаю, при вас же.

Сказал он это с таким нажимом на последних словах, что я окончательно понял: история тут явно нечистая, и смотрителю в ней отведена роль судьи. Человек, которому нечего прятать, не торгуется исходами наперёд.

— Согласны, — ответил я. — Ведите.

Лечебница при остроге занимала низкую пристройку у северной стены. Стражник находился в дальнем углу, за ситцевой занавеской. Молодой парень, лет двадцати пяти, осунувшийся до восковой желтизны. Дышал он редко и тяжело, губы его отливали синевой, а на табурете у койки стояла миска с нетронутой кашей.

Лекаря во время праздников здесь не водилось, а присматривали за ним обычные слуги.

— Второй месяц уже пошёл, как вот так тает, — буркнул смотритель из-за наших спин. — Тюремный лекарь руками разводит. Говорит, сердце барахлит, а с чего — понять не может.

Я присел у койки и взял парня за запястье. Пульс под пальцами шёл редкий, с провалами, будто сердце через раз забывало ударить. А дальше я прикрыл глаза и потянулся к больному тем самым чутьём, которое подарили мне зелёные камни.

Знания отозвались сразу, услужливо и охотно. Изнутри картина читалась ясно: сердце парня работало под гнётом, его будто держала за узду чужая горькая сила, разлитая по крови. Сила эта была отравой, причём отравой знакомой, растительной природы, и я почти видел её след: вяжущий, травяной, поднимающийся от желудка.

Наперстянка, как подсказали мне чужие знания без единой запинки. Сушёный лист, растёртый в порошок.

Пока я осматривал пациента, смотритель вышел. И я улучил момент.

— Отравление, — объявил я профессору. — Растительное. Наперстянка, судя по всему, в питьё или в пищу попала. Оттого и сердце сбоит, и желтизна, и сил нет. А магией его похоже и вовсе не лечили, либо делали это очень неумело, потому и затянулось настолько болезнь.

— Наперстянка? — Гладышев уже сам держал парня за запястье, вслушиваясь в пульс. Потом оттянул больному веко, вгляделся и медленно кивнул. — Сходится, да не всё, — Тимофей Петрович опустил руку больного на одеяло и нахмурился. — Отравили-то его месяц назад, если смотрителю верить. А наперстянка из тела за пару недель выходит, даже при слабом сердце. Он либо в первые дни помереть должен был, либо давно на ногах стоять. Почему же не встал?

Вместо ответа я оглядел табурет у койки. Рядом с нетронутой кашей стояла аптечная склянка из тёмного стекла, на четверть пустая, с казённой биркой на горлышке. Я поднял её, вытащил пробку и повёл носом. Запах был тот самый, горьковато-травяной, который только что учуял в крови больного.

— Вот почему, — я протянул склянку профессору. — Сердечные капли. Лекарь ваш увидел, что сердце сбоит, и добросовестно лечил его по науке. Наперстянкой. Тем же самым листом, малыми долями, месяц подряд. Добивали парня не близнецы, Тимофей Петрович. Его «долечивало» казённое лекарство.

Гладышев понюхал склянку, и лицо его пошло пятнами.

— Дигиталис при отравлении дигиталисом… — проговорил он сквозь зубы. — Да за такое из лекарей гнать надо поганой метлой. Хотя откуда ему знать, он же не яд видел, а слабое сердце. Вот теперь сходится всё.

Через пару минут смотритель вернулся, и я был готов назначить лечение:

— Фрол Игнатьевич, распорядитесь: нужен крепкий отвар дубовой коры, самый густой, какой сварят, и поить его этим отваром каждые два часа. И капли эти больше больному не давать ни в коем случае, — указал я на склянку.

Смотритель захлопал глазами, но распоряжение отдал без единого спора. Пока бегали за корой и варили отвар, я держал ладонь на груди парня и потихоньку, сквозь глушащий контур, вливал в его сердце каплю за каплей своей силы, ровно столько, чтобы оно не забывало ударять. Работать в этих стенах было всё равно что дышать через мокрую тряпку, но на такую малость меня хватало.

Первую кружку отвара парень выпил через силу, вторую уже сам, придерживая её трясущимися руками. А ещё через час, к концу нашего пребывания в лечебнице, он впервые открыл глаза по-настоящему, обвёл нас мутным взглядом и попросил есть. Синева с губ сошла, пульс выровнялся и окреп, и даже восковая желтизна на скулах стала отступать, уступая место обычной бледности.

— Жить будет, — подытожил я. — Отваром поить неделю, кормить жидким, на службу можно не раньше, чем через месяц. Вот видите, Фрол Игнатьевич? Никакой вины.

— Вижу, — неохотно признал смотритель.

Признание далось ему тяжело, это было заметно по тому, как побагровела его шея. Он отвернулся к двери и отдал стражникам распоряжение: «Тех двоих из карцера выпустить и держать в приёмной, пусть ждут».