Друид. Вне времени (СИ), стр. 26

Лист скомкался сам собой, послушно и бесшумно. Глядя на эту демонстрацию, я улыбнулся одним уголком рта.

— Хорошо, — кивнул я.

Ярина распрямила ладонь, и письмо выровнялось на столе, разгладив каждую складку до идеальной гладкости. Ни залома, ни вмятин, будто его только что достали из стопы свежей бумаги. Затем она шевельнула пальцем, и лист приподнял один уголок, как пёс приподнимает ухо на голос хозяина, подержал его так секунду и снова лёг смирно.

— Ползать умеет, прятаться умеет, слушать сможет, — перечислила Ярина. — Силы в нём немного, на большее его и не хватит. Но тебе ведь большего и не надо.

Я кивнул.

— Ну и помни, — добавила она, — сургуч и огонь для него опасны так же, как и для любого дерева. Расплавленная капля на строчку, и твой сюрприз сварится раньше, чем доедет.

Снова кивнул, потому что об этом подумал заранее, но подтверждение от мастера лишним не бывает.

— Слушай. Когда он окажется в поместье Часовщика, то должен будет сделать одно небольшое дело, — я наклонился ближе и коротко рассказал ей, какое именно.

Говорил вполголоса, хотя подслушивать нас в кабинете было некому, если не считать Валерьяна, а от него секретов в этом доме всё равно не утаить. Ярина слушала, и брови её поднимались всё выше, а к концу рассказа на её лице проступило что-то среднее между сомнением и уважением.

— Ирония тут, конечно, отменная, — заметил я, закончив. — Норов подсадил эту щепку в моего пациента, чтобы шпионить за мной. Теперь его же инструмент поедет с поручением к его же приятелю. Люблю, когда чужие вложения начинают работать на меня.

— Дубровский, это будет сложно, — Ярина покачала головой. — Да и вдали от леса он будет слаб. Но если сделает это в ближайшие недели, то, думаю, сил хватит. Учти только: до леса он потом уже не сможет добраться. Сил не хватит на обратную дорогу.

За судьбу самого письма я не опасался. Расчёт мой строился на двух привычках адресата, которые я успел изучить. Первая: деловую бумагу Часовщик не выбросит никогда, переписка и договоры — это его религия, каждое слово подошьют в архив. И вторая, главная: в его доме нет огня. Ни печи, ни свечи, он сам мне это объяснил, огонь ест время. А единственное, чего по-настоящему боится мой бумажный лазутчик, это как раз огонь. Выходило, что я отправляю его в единственный дом во всей губернии, где ему ничего не грозит. Люблю, когда чужие принципы работают на меня.

— В таком случае я прикажу ему добраться до безопасного места и ждать нас там.

— В этом городе ты знаешь такое место? — прищурилась она.

— Пожалуй, да, — ответил я.

— Тогда покажи ему образы. Слов он не поймёт, а картинку удержит.

Я положил руку на письмо и закрыл глаза. Представил его образ, чётко, в подробностях, со всеми приметами, по которым его можно найти. Под ладонью еле ощутимо потеплело, и письмо впитало образ так же покорно, как до этого впитало труху. Связь откликнулась тонкой ниточкой где-то на самом краю чутья: слабенькой, тоньше паутины, но живой.

Дальше нам оставалась самая простая часть — упаковка. Я сложил письмо, вложил его в плотный конверт, а перед лицевой стороной проложил ещё один чистый лист бумаги, чтобы сургуч, которым я запечатывал конверт, не коснулся самого письма даже через слой. Затем я капнул сургучом на клапан, придавил каплю печатью и выдержал положенное время. Можно считать это излишней предосторожностью, но в моей прошлой жизни она ни разу не обошлась мне дороже недостаточной.

Утром Архип свезёт конверт на волгинскую почту, и дальше сюрприз поедет к адресату самым обыкновенным казённым путём, среди сотен таких же конвертов. Прятать опасное среди скучного меня тоже научила прошлая жизнь.

— Если всё получится, он будет в ярости, — усмехнулась Ярина, глядя на запечатанный конверт.

— Когда получится, — поправил я.

На поправку она не ответила, и, подняв глаза, я наткнулся на её недовольное лицо. Колючки, с которых начался разговор, никуда не делись, и теперь, когда дело было сделано, они проступили в полную силу. Что-то её явно смущало, и сражение, на которое её не позвали, объясняло это лишь наполовину.

— Что с тобой происходит? — прямо спросил я.

Ярина посмотрела на меня долгим и нечитаемым взглядом. Потом перевела глаза на конверт, задержалась на сургучной печати и снова подняла их на меня.

— Ты подарил ей браслет, — сказала она. — Мне этого достаточно.

Она развернулась, подошла к окну, шагнула на сплетённые ветви и исчезла в листве так же ловко, как появилась. Ветви расплелись за её спиной, и окно медленно закрылось само собой.

А взамен за работу Ярина так ничего и не попросила.

Близился конец сентября, а это время в здешнем мире славилось праздниками в честь местных богов. Познакомиться с ними мне пришлось не по своей воле… Потому что Степан то и дело подходил ко мне с одним и тем же вопросом:

— Барин, а тотемы-то готовить будем?

Спрашивал он это с такой надеждой в голосе и с таким страхом получить отказ, что я быстро сообразил: вопрос для него далеко не праздный. Пришлось ответить, что будем, а заодно попросить слугу объяснить, что это вообще значит. Объяснял Степан с таким удовольствием, что было ясно, что «Тотемную неделю» он любил с детства.

Из его рассказов, дополненных парой книг из моей библиотеки, у меня в голове сложилась вполне стройная картина местного пантеона.

Поклонялись в Империи четырём богам, и у каждого имелась своя история.

Первее всех, по поверьям, в мир пришёл Житень, тот, что принёс людям урожай и научил возделывать землю. Рассказывали, что до него люди кормились одной охотой и мёрли целыми родами в голодные зимы, а Житень вышел к ним из тумана над полем, бросил в грязь горсть зёрен и велел ждать до осени. С той осени и пошёл на земле хлеб.

На тотемах его вырезали простым крестьянским мужиком с колосом в кулаке, и мужик этот считался старшим над остальными тремя: сначала хлеб, потом всё прочее. Так рассуждали местные люди, и спорить с такой очерёдностью было трудно.

Вторым пришёл Чаровит, старый волшебник с посохом. Легенда рассказывала, что магию он раздавал людям пригоршнями, как сеятель зерно, шёл через весь мир от восхода до заката и сыпал не глядя. Оттого и сила у людей проросла разная: кому досталась полная горсть, кому — пара зёрен, а кому и вовсе шелуха.

Третьим числился Словен, мудрец со свитком, подаривший людям знания, письменность и счёт. По преданию, он тридцать лет молчал, слушая мир, а на тридцать первый год заговорил и с тех пор не умолкает: всякое написанное слово считалось его продолжающейся речью. Словена особенно чтили чиновники и купцы, что меня, бывшего дельца, отдельно позабавило: у нас в прошлом мире покровителя бухгалтерии так и не завели, а зря.

А четвёртый тотем изображал красивую барышню с распущенными волосами. Звали её Ладена, и принесла она в мир любовь. Про неё легенд ходило больше всего, и все на один лад: где пройдёт Ладена, там враги мирятся, а упрямцы женятся. Вспоминали её, как правило, на свадьбах, и девицы по всей губернии вырезали её знак на гребнях и прялках.

Мне при этом имени вспомнился Горенков: телеграмма от него пришла на прошлой неделе, невеста выбрала день сразу после праздников, и Сухомлин уже бегал в приготовлениях. Похоже, с Ладеной мне предстояло познакомиться ближе прочих богов.

В эти осенние дни всех четверых чтили разом. Праздник длился целую неделю, и работать в это время было нельзя. Находиться в эти дни полагалось со своими семьями, за общим столом, под тотемами у крыльца. Многих своих я распустил заранее: некоторые егеря разъехались по деревням к родне, и даже Архип со Степаном получили по свободной неделе, от которой оба, разумеется, отказались, заявив, что их семья тут. Лиза с Павлом Демьяновичем оставались в поместье по той же причине.

Для меня же этот запрет обернулся редкой удачей. Пациенты разъезжались к семьям все до единого, новых заездов на праздничную неделю не принимали, и мой санаторий опустел. Я решил воспользоваться этим временем для перестройки. Лучшего окна в расписании и придумать было нельзя: неделя без единого гостя, которому стройка мешала бы спать.