Друид. Вне времени (СИ), стр. 25

— Ты сперва отчёт Кирсанову или Грачу сдай, герой, а потом уже девкам рассказывай, — усмехнулся я. — Всё, отдыхай. Лиза, ты тоже. День был длинным, а завтра он легче не станет.

На этой ноте мы и разошлись. Только, Пушок, распушившийся после купания вдвое сильнее обычного, задремал у меня на плече, не дожидаясь подушки.

Сам же я идти спать не собирался. У меня в подвале оставалось ещё одно дело, и откладывать его на завтра я не хотел. Обезвреженный враг и уничтоженный враг — это два разных итога.

Лампа горела над стеллажом всё так же ровно. Я достал холстину с зелёными камнями, развернул её на столе рядом с ларцом и откинул дубовую крышку. Полынный дух поднялся из ларца плотной волной. Четыре амулета лежали под травой там, где мы их оставили.

Огонь Данилы сжёг бы их вместе со всем содержимым. Но у меня имелся инструмент, уже проверенный на накопителях, и я взял первый камень в руку.

Работал он так же чисто, как на тайниках. Стоило поднести зелёный кристалл к первому амулету, и белый на бляхе дрогнул, отдавая накопленное.

К третьему амулету камень в моей руке заметно потяжелел и зашептал. И тогда мне даже показалось, что именно ради этого я не стал откладывать до завтра…

Тепло из него шло уже знакомое, и с ним разворачивалась всё та же мягкая уверенность, притворяющаяся моей собственной мыслью. Только теперь, после поляны и четырёх кормёжек, уверенность эта сделалась сытой и оттого ласковой вдвойне. Она напоминала, что вот ведь как славно выходит: и врагов обезвредили, и добро не пропало, всё прибрано, всё в дом. Что хозяин из меня рачительный, а такому не пристало держать полный амбар под замком, и можно ведь отпереть одну щёлочку, просто посмотреть, сколько там накопилось…

Я довёл четвёртый амулет до конца на одном упрямстве, дыша через раз и пересчитывая про себя выручку несуществующего завода, лишь бы занять голову. Потом завернул камни в холстину так быстро, будто они жгли пальцы. Они и правда были тёплыми, заметно теплее, чем этим утром.

Вот и вся арифметика. Проблему с амулетами я решил и тем же самым движением породил другую проблему, которая сидит у меня в холстине и с каждой кормёжкой шепчет громче.

Мог ведь воспользоваться огнём. Но не захотел. Не стал.

Путь, где решение одного вопроса порождает следующий, в моей прошлой жизни называли кредитной пирамидой, и кончались такие пирамиды всегда одинаково. Разница была лишь в том, что из пирамиды можно выйти, вовремя продав долю. Кому продать эту, я представлял себе плохо.

— Ты что-то совсем бледен стал, внучок.

Валерьян проявился у стеллажа без предупреждения, по своему обыкновению. Он оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на моём лице и прищурился.

— Словно пить начал. У предшественника твоего аккурат такая же личность к утру делалась, белая да с глазами в разные стороны. Я уж грешным делом подумал, не вернулось ли старое времечко. Гляжу, нет, ларцы какие-то, травки.

Шутил дед привычно, но глаза его при этом смотрели серьёзно.

Отвечать я стал не сразу и сперва закрыл ларец. Внутри, под полынью, остались лежать одни пустышки.

Затем усмехнулся деду в ответ, но усмешка вышла невесёлой.

— Хуже, дед. Гораздо хуже, — сказал я, опуская ладонь на крышку ларца. — Сегодня я отказался от одной сделки. Отказался продавать жизнь нашего леса. Но при этом… — я посмотрел на холстину, под которой ровно и приветливо теплились два зелёных камня. — При этом я не могу устоять против кое-чего другого.

Глава 11

Вечер следующего дня я коротал в кабинете над сметами, поскольку перестройка санатория обещала съесть львиную долю летней прибыли. Даже несмотря на то, что новые корпуса тоже будут живыми.

Как вдруг окно в моём кабинете распахнулось, причём само. Я поднял голову от документов, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и принялся наблюдать.

Снаружи у рамы сгрудились ветви старой липы, послушно сплелись в подобие лестницы, и по этой лестнице в кабинет взобралась Ярина. Дерево держало её бережно, подставляя ветку за веткой. Спрыгнула она на пол, хмыкнула, поправила подол и грациозной походкой подошла к моему столу.

— Вообще-то у меня есть дверь, — заметил я. — Она даже не заперта. И когда я просил тебя явиться ко мне, то подразумевалось, что ты пройдёшь именно через неё.

На это замечание Ярина не отреагировала, будто дверей в моём доме отродясь не водилось. Я оглядел её с головы до ног. Платье на ней сегодня было из живой листвы.

— С тебя листья сыплются, — сказал я.

Улыбка с её лица исчезла так резко, будто её сдуло сквозняком.

— Дубровский. Ты меня за этим позвал? — она сложила руки на груди. — Вообще-то я думала, тебе нравятся мои наряды!

— Наряды из ткани нравились мне больше, иначе бы я их тебе не покупал, — улыбнулся я. — Но нет, позвал я тебя не за этим. Садись.

— Я постою. А то ещё листьев тебе насыплю, — с язвительной иронией отозвалась она.

Шутку я оценил и усмехнулся, хотя больше ничего приветливого в её тоне сегодня не слышалось. Держалась Ярина слишком колюче даже по собственным меркам, и взгляд её то и дело съезжал с меня куда-то на стол, на бумаги, на чернильницу, словно смотреть мне в лицо ей сегодня не хотелось.

— Мне нужно, чтобы ты создала маленького фамильяра, — решил я перейти к делу.

Ярина в ответ на это вскинула брови.

— Для каких целей? Мне нужно понимать.

Уже по одной этой интонации я понял, что просто не будет и что она наверняка что-нибудь попросит взамен.

Я выдвинул ящик стола и достал лист бумаги. Письмо было уже написано и выверено до последней запятой.

— Я хочу отправить это письмо Часовщику. Ты же знаешь, что произошло?

— Да, знаю, — ответила она не сразу. — А ещё я знаю, что было сражение, на которое ты меня не позвал. Когда я обо всём узнала, было уже слишком поздно, — хмыкнула она.

Вот и причина недовольства, по крайней мере точно одна из них. Реагировать на этот выпад я не стал и продолжил говорить по делу.

— Это будет ответный удар. Он примет обычное письмо, но в нём будет сюрприз, который ты мне и поможешь прикрепить. Фамильяр должен быть мелким. Таким, чтобы смог прикрепиться вот к этому листу бумаги и ничем себя не выдать.

Ярина взяла лист, повертела его в руках, посмотрела на просвет, провела пальцем по строчкам и перевернула. Читать содержимое она не стала, и эту деликатность я отметил отдельно.

— Задачка не из простых, — признала она. — Но у меня есть для неё решение.

Она подняла руку к волосам и вытащила из причёски тонкую щепку. Ту самую, которую мы в своё время достали из пациента. Чужой соглядатай, просидевший в теле Гордея Лукича не одну неделю, теперь мирно жил в волосах моей друидки, как обычная шпилька. Я, признаться, до этой минуты и не догадывался, где она его хранит.

— Я уже приручила её, — объяснила Ярина. — Дерево теперь послушное, своей воли в нём нет, зато чужую оно держит крепко.Смотри.

Она положила щепку на стол, взяла мою тяжёлую бронзовую печать для документов и, орудуя ею, растолкла щепку. Затем собрала труху в ладонь и высыпала её на лист ровным слоем.

Труха впиталась в бумагу у меня на глазах. Только что на письме лежала древесная пыль, и вот её уже нет, а по листу пробежали лёгкие магические искры и погасли в волокнах. Бумага осталась прежней: те же строчки, тот же цвет, ни бугорка, ни пятнышка. Я взял лист и просмотрел его через свет лампы, придирчиво, строку за строкой. Ни тени, ни уплотнения, ни постороннего волокна глаз не находил, а ведь я знал, что искать. Чужой глаз, стало быть, не найдёт и подавно.

— Родство, — пояснила Ярина, наблюдая за моей проверкой. — Бумага ведь тоже дерево, только перемолотое и уснувшее. Щепка легла в неё, как семя в родную землю. Теперь этот лист жив.

— Интересно выходит, — оценил я умения девушки.

— А теперь главное, — Ярина занесла ладонь над письмом и резко сжала пальцы.