Друид. Вне времени (СИ), стр. 22

Фон Штерн замолчал и, казалось, посмотрел мне прямо в душу. Похоже, это был первый вопрос, ответ на который он не стал готовить заранее.

— Считайте это жестом доверия, барон, — произнёс он наконец. — Самым дорогим из всех, какие я делал за последние годы. Большего не скажу, и не трудитесь заходить с другого края. Вернёмся к делу, время идёт.

Время шло, тут он не лукавил. И, сам того не ведая, дал мне ответ на мой вопрос.

Кажется, теперь я знаю, что с ним происходит. Но об этом подумаю позже.

— Итак, зачем я вам.

— Затем, что вы единственный в этой губернии, а возможно, и в этой стране, человек, чьё время растёт само, — заявил он. — Все прочие, барон, тратят. Живут и тратят, у кого-то запас больше, у кого-то меньше, но течёт у всех в одну сторону. А ваше время прибывает. Вы лечите, растите, поднимаете мёртвое дерево, и часы ваши не скудеют. Понимаете, о чём я? Для человека моего ремесла вы как… — он сделал паузу, чтобы подобрать более удачное сравнение. — Скажу прямо. Для меня ваша жизнь как золотая река. Таких рек не бывает.

— И вы хотите поставить на моей реке свою запруду, — хмыкнул я.

— Нет, если уж так сравнивать, я бы хотел «закупать у вас воду», — он выдвинул из-под бумаг лист, заполненный ровным чертёжным почерком, и развернул ко мне. — Договор. Прочтите, он короток. Один час вашего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Тот самый час, что я просил у вас в прошлый раз, только теперь не единожды, а рентой. Взамен вы получаете мою помощь в войне. Мои сведения об их школе, их людях и их вязке. Мою науку против их работы, а она, поверьте, стоит того. И мою защиту там, куда ваш лес не дотягивается: в городах, в банках, в канцеляриях. Они сильны, барон, но меня они не взяли за столько лет. С вами вдвоём не возьмут и подавно.

Я взял лист. Бумага была та же: тяжёлая, тёмная, и печать с перевёрнутыми часами стояла внизу, над пустой строкой для второй подписи. Условия уместились в семь строк.

В моей прошлой жизни я прочёл тысячи договоров, и этот был составлен чисто. Слишком чисто. Так пишут, когда прятать крючки в тексте уже незачем. Все они сидят в самой природе сделки.

— Отчего же вы не возьмёте мою жизнь силой? — спросил я, не поднимая глаз от листа. — Куклы у вас исправные, часы-артефакты тоже. Приставили бы к моему боку такую машинку, и дело сделано.

— Оттого, барон, что моё ремесло строится на договоре, — в сухом голосе прорезалось что-то похожее на обиду. — Время, взятое силой, гниёт. Оно бесполезно. Точно так же бесполезно, как жизнь, которую воруют наши с вами общие враги. Этим путём пошли они, и вы видели их итог. Тенелист стареет быстрее, чем латается. Время, отданное по слову и подписи, чистое. Потому я торгуюсь, а они крадут.

Я отметил, что фон Штерн стал куда более откровенно обсуждать со мной имена моих врагов. Ранее он держал это в секрете, делал вид, будто Тенелист и прочие ему вовсе незнакомы.

И я понимаю почему. Тогда я и сам о них толком ничего не знал, а его знания могли стать хорошим товаром. Сейчас же я уже тесно знаком с этими гадами. Штерн об этом знает, а потому предлагает куда более ценный товар.

Углубленные знания и союзничество.

— И ещё одно, барон, — взял слово Штерн. — В придачу к договору я отвечу вам на вопрос, который вы носите с собой третий день. Вы ведь приобрели недавно чужое «наследство». Приобрели, не торгуясь, и цены его не знаете до сих пор. А цена уплачена, я вижу такие вещи, как ваш лекарь видит желтуху. Подпишите, и я назову вам, чем вы расплатились.

Если до этого я мог предположить, что у меня во дворе завёлся предатель, который сливает информацию врагу, то теперь можно точно отказаться от этих мыслей.

Штерн знает то, что знаю только я. Про камни не говорил никому. Читает ли он мои мысли? Вряд ли. Скорее всего, он просто очень хорошо видит.

Хуже всего было то, что я хотел этот ответ. Жутко хотел узнать правду, поскольку это ещё одна опасность, которая теперь висит надо мной дамокловым мечом.

— Щедрое предложение, — спокойно ответил. — Отвечу по порядку. Воевать с ними я буду, тут нам по пути. Сведениями готов меняться, разово. Цену обсуждаем каждый раз заново. А подписки не будет, господин фон Штерн. Ни на час, ни на минуту. Моё время не продаётся, потому что я видел ваших должников. Все они, полагаю, начинали с одного часа.

Фон Штерн выслушал меня, не перебивая, и лицо его не переменилось.

Он ещё не потерял надежду, что сможет меня убедить.

— Разовые сделки меня не устраивают, барон. Война длинна, а мой запас, скажу вам честно, ибо вы всё равно это видите, не бесконечен, — он помолчал, поскольку понял, что я уже догадался, чем так особенен этот час пополудни.

Это единственный час, когда его собственное время не остановлено. Сейчас он живёт. Его часы тикают. Вот почему он ни с кем не видится в это время.

Но всё же он решил встретиться со мной. Только ради того, чтобы показать доверие?

— Подумайте ещё раз, — настоял он. — Я редко предлагаю дважды и никогда не предлагаю трижды. Ваше упрямство обойдётся дорого не только вам. Час, барон, можно собрать и по минутам. С управляющего. С егеря. С целительницы, что сидит за вашей спиной, у неё прекрасные, долгие годы, я вижу их отсюда. Рента собирается и с окружения, если владелец упрямится. Это не угроза, это — моё ремесло!

Вот теперь всё встало на свои места. Я аккуратно положил его договор на стол и поднялся.

— Ремесло, значит? Тогда посчитаем вместе, господин фон Штерн, — я упёрся ладонями в его стол и наклонился вперёд. — Если вы тронете кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, то я потружусь, чтобы жизнь ваша сократилась до минут. Мне не нужны ни куклы, ни бумаги. У меня есть лес, и он опаснее, чем вы можете себе представить. Вы наверняка видели через своих слуг, что с ними стало на моей поляне. А ведь я тогда только оборонялся. Это был последний раз, когда вы угрожаете мне и моим людям. Разговор окончен.

Наступила тишина. Мои соратники замерли, зато мы с Часовщиком дышали громко, поскольку оба сдерживали гнев.

А потом фон Штерн откинулся в кресле, и что-то в нём начало меняться. Дыхание становилось реже, а потом и вовсе исчезло.

Живой час подходил к концу, и хозяин дома остывал у меня на глазах. Оставался всё тем же бессмертным, но теперь уже безжизненным.

— Жаль, — произнёс он. — Вы могли получить союзника, каких не бывает. Вместо этого вы предпочли обрести нового врага, — где-то в глубине дома часы ударили дважды. — Два часа пополудни, — сказал фон Штерн, и веки его опустились и поднялись в последний раз, медленно, как шторки затвора. — Мой час истёк. И ваш, боюсь, тоже. Марионетка проводит вас до ворот. Амулеты можете оставить себе, барон. Считайте их подарком.

Фарфоровый слуга довёл нас до самых ворот. За ограду мы вышли молча и не говорили друг с другом аж до самого вокзала. Каждый переваривал своё. И я был рад, что моим людям не пришлось драться.

Однако их присутствие было необходимо. Они не менее внимательные, чем я. А тот же Данила не менее опасен. Страховка была необходима. Не исключено, что Штерн действовал бы хитрее, приди я один.

Амулеты фон Штерна я велел выкинуть около сторожки. Решил, что нам такие подарки не нужны. Они могут оказаться куда опаснее, чем кажутся.

В вагоне первым не выдержал Данила.

— Барин, а я так и не понял: мы с ним теперь воюем или как?

— Воюем, — сказал я. — Только война эта будет не как на поляне. Он станет изучать нас. Просчитывать, где у нас слабые места.

— Мудрёно, — Данила поскрёб затылок. — По мне, так на поляне оно честнее было.

Виктор сидел напротив меня. Всю дорогу от ворот он молчал, а тут проговорил, глядя в окно:

— Дом я запомнил. Три входа, которые он показал, и два, которые прятал. Куклы стоят парами, смена через равные промежутки, я по теням следил. Если однажды придётся идти туда с боем, я дорогу знаю.

— Надеюсь, не придётся. Но лучше отложи это в памяти или начерти на бумаге, как доедем.