Друид. Вне времени (СИ), стр. 23

— Сева, — заговорила сидевшая рядом Лиза. — Он ведь в этот час живой был. По-настоящему живой. А под конец начал остывать. На наших глазах, за считаные минуты. Ни одна болезнь так не делает. Он это с собой сам сотворил, понимаешь? Сам себя запер в этом состоянии и выдаёт себе жизнь по часу.

— Я пришёл к тому же выводу, — подтвердил я.

— Тогда отметь и другое, — она повернулась ко мне. — Человек, который так живёт, очень хочет жить. Сильнее всех, кого я лечила. А ты отказал ему в том единственном, что может его напоить. Он никогда тебе этого не простит.

Возразить мне было нечем, да и незачем. Она была права по всем статьям.

К поместью мы подъехали уже в сумерках. Я сразу мысленно обратился к лесу и Кругу Тишины. Убедился, что за это время ничего не изменилось. Мой дом был в безопасности. Остаётся только выслушать отчёт егерей.

Мы собрались во дворе. Степан хлопотал вокруг, Пушок слетел откуда-то с крыши и с ходу принялся требовать подробностей, перескакивая у меня в голове с пятого на десятое.

Уже было подумал, что можно выдохнуть.

Но мысль эта, как выяснилось, пришла рано.

— Данила! — окликнула Лиза. Голос у неё сделался тревожный.

Данила стоял у повозки с седельной сумкой в руках, вполоборота к фонарю. Свет ложился ему на голову, и в тёмных вихрах над левым виском белела прядь. Седая, шириной в палец. Ещё пару часов назад её не было, я мог бы поклясться. Откуда у него седина? Он ведь совсем ещё молодой.

Лиза уже стояла подле него, развернув его голову к свету, и я смотрел, как её пальцы перебирают белые волосы у виска, быстро и цепко.

— Не крашено, не выгорело, — проговорила она ровным лекарским голосом, за которым я уже научился слышать тревогу. — Корень седой. Это изнутри, Всеволод.

— Да что вы, Елизавета Павловна, — Данила неловко улыбался. — Подумаешь, волосня. У нас в деревне кузнец вон весь белый был к тридцати годам. Бывает и такое, но работал исправно. Подковы гнул…

Я не слушал. Смотрел на золотую бляху с белым кристаллом, что висела у него на груди поверх дорожной рубахи.

Амулет… Я же велел его выкинуть!

Не успел я поругать Данилу, как вдруг обнаружил, что точно такой же артефакт висит и на шее Лизы.

И на моей шее тоже.

Все они были выброшены. Я точно в этом уверен. И когда они появились вновь на наших шеях — не заметил.

Одно могу сказать точно.

Часовщик сделал свой первый ход.

Глава 10

Мы так и стояли во дворе, вчетвером, под фонарём. Амулеты, выброшенные у саратовской сторожки, вернулись к нам через полдня пути и полторы сотни вёрст, и вернулись так, что ни один из четверых не заметил, когда именно. Седая прядь на виске Данилы белела в свете фонаря напоминанием о том, что вернулись они не просто так.

Первой из всех нас в этой немой сцене опомнилась Лиза.

Она опустила взгляд на собственную грудь, увидела золотую бляху с белым кристаллом. Её ладони взлетели к лицу, прижались к щекам, и на одно короткое мгновение в её глазах отразился страх. А затем Лиза выдохнула, опустила руки и разгладила лицо с явным усилием. На всё про всё у неё ушло секунды три.

— Так, — сказал я, обводя взглядом двор. — Всем стоять на местах. Амулеты снимаем медленно, без паники. Я первый.

Я поддел цепочку пальцами и потянул её через голову. Кристалл на бляхе отозвался ровным сонным теплом, и это не понравилось мне. Амулет лёг в мою ладонь, тихий и невинный с виду, как всякий хороший вексель.

— Теперь ты, Лиза. Данила следующий. Виктор, замыкаешь, — указал я.

Виктор снял свой амулет последним, осмотрел его со всех сторон, взвесил на ладони.

— Я за дорогой следил от и до, — глухо сказал он. — Никто к нам не подходил ближе трёх шагов. Я такое пропустить не мог, Всеволод. А выходит, пропустил.

— Никто из нас не заметил, — ответил я. — Вот это и запомни лучше всего остального. Мы имеем дело с тем, чьи ходы не видны даже в упор.

Пока они снимали, я объяснял, потому что люди работают спокойнее, когда понимают, с чем имеют дело.

— Секрет у этих подарков простой. Это те самые насосы, про которые Часовщик говорил в кабинете. Помните ренту по минутам? — спросил я, и все кивнули. — Вот она, у нас на шеях и висела. Привязка к носителю плюс медленный сбор, вексель, который подписали за нас. Снимать и выбрасывать их бесполезно, это мы уже проверили. Выброшенные, они вернулись незаметно. Вексель, знаете ли, тоже не перестаёт действовать оттого, что должник выбросил свою копию в канаву.

Про себя я отметил при этом и другое. Часовщик сделал свой первый ход в тот же день, когда мы расстались, не выждав и часа. Человек, который выдаёт себе жизнь порциями, оказался на удивление скор, когда дело дошло до сбора чужой.

— Так чего с ними церемониться, барин? — Данила уже держал свой амулет на расстоянии, брезгливо, за самый край цепочки. — Дозвольте, я их сейчас же и приговорю.

Он щёлкнул пальцами свободной руки, и над ладонью у него вспыхнул небольшой огонь. Пламя потянулось к амулету охотно, даже жадно, будто чуяло старого врага.

— Подожди! — Лиза шагнула вперёд и остановила порыв. — Погаси. Это артефакт, который привязан к живому человеку. И насколько я знаю, если просто взять и порвать такую нить, оборвать можно и саму жизнь.

Огонь над ладонью Данилы съёжился и погас. Парень перевёл взгляд с Лизы на амулет в собственной руке и держать его стал заметно бережнее, на вытянутой цепочке, как держат за хвост уснувшую гадюку.

— Лиза говорит верно, — подтвердил я. — Сначала нить нужно отрезать и только потом уничтожать сам артефакт. В обратном порядке мы рискуем нашими жизнями.

— А если нить эту не резать, а отследить? — подал голос Виктор. — Нить ведь и к хозяину тянется, не только к жертве.

— Мы и без того знаем, чьих это рук дело, — ответил я. — И по этой нити он нас видит куда лучше, чем мы его. Держать такой канал открытым всё равно что жить с чужим ухом под подушкой. Нет, резать.

— И как же это сделать? — Данила почесал затылок свободной рукой.

— А вот тут у нас уже есть проверенный метод, — ответил я. — Полынь со зверобоем. За мной.

Мы зашли в поместье и спустились в подвал. Степан посторонился на лестнице, проводив нашу процессию встревоженным взглядом, но с расспросами лезть не стал, за что я был ему искренне благодарен: объяснения могли подождать и до утра. Слуга только успел шепнуть мне вслед, что ужин он на всякий случай держит горячим, и в этом был весь Степан.

В дальнем углу подвала, на отдельном стеллаже, у меня хранился запас. Связки полыни висели рядами, а неподалёку стояли коробки с сушёным зверобоем. Данила присвистнул, оглядев это богатство, и по его лицу читался вопрос, на который я ответил раньше, чем он прозвучал.

— Я собирал этот запас не для отваров. После истории с визиткой специально отложил столько, чтобы хватило хоть на десять таких случаев.

Привычка из прошлой жизни: готовиться ко всему, до чего дотягивается воображение. Лучше уж задаром приготовиться к обороне, чем она застанет тебя врасплох с пустыми руками.

Ларец стоял тут же, дубовый, с часами и штырями внутри. Я откинул крышку, и полынный дух ударил в нос. Часы лежали на дне, присыпанные трухой, и секундной стрелки под стеклом было не разглядеть под серым травяным крошевом. Мы выложили все четыре амулета поверх, и я собственными руками укрыл их полынью, слой за слоем, а сверху засыпал зверобоем, не жалея.

Сонное тепло, которое я чувствовал даже через ладонь, истаяло, и бляхи стали тем, чем выглядели: холодным металлом с камнем. Я подержал руку над ларцом ещё с минуту, вслушиваясь своим чутьём. Ни пульса, ни тепла. Травы заглушили эту магию, как и было задумано.

— Ну вот, — Данила выдохнул с видимым облегчением и повёл плечами. — Теперь можно и отдохнуть с дороги. Умаялся я, барин, честно скажу.

— Подожди с отдыхом, — остановил я его. — Неизвестно ещё, сколько лет они из нас вытянули.