Ход на миллиард. Как превратить традицию в индустрию. Стратегия World Chess для любого бизнеса, стр. 29
Дело шло полным ходом. Пандемия привлекла в шахматы тьму новых игроков. «Ход королевы» сделал их модными. Стриминг превратил гроссмейстеров в звезд. Платформы ломились. Клубы открывались заново. Деньги наконец — пусть осторожно — потекли. Но все равно чего-то не хватало. Главной цели — сделать шахматы массовым зрелищным видом спорта — мы не достигли. Все это — платформы, клубы, стриминг, дизайн — было как шахматы, разговаривающие сами с собой. Болельщики смотрят турниры. Шахматисты в них играют. Обращенные проповедуют обращенным. Мы поставили шатер попросторнее, но по-прежнему сидели внутри него.
Не давалось одно — то, что любой крупный спорт принимает как должное: телевидение. Не стриминг. Не Twitch. Настоящее телевидение — где человек, щелкая каналы, натыкается на ваш вид спорта и остается. Которое делает из ниши мейнстрим. На телевидении шахматы не работали никогда. Они слишком медленные. Слишком тихие. За ними тяжело следить. Все попытки проваливались. Сам формат будто не вязался с этим экраном. Мы думали, что знаем, как это исправить. И ответ пришел с неожиданной стороны — из военной медицины.
Глава 16. «Армагеддон» и шахматы по телевизору
В полевых госпиталях после землетрясений и бомбежек врачей всегда не хватает. Израильский стартап нашел неожиданное решение: следить за жизненными показателями пациента обычной камерой. ИИ научили распознавать едва заметные изменения цвета кожи — даже при скверном свете, даже когда пациент шевелится или отворачивается. На одном мониторе врач видел всю палату и мгновенно понимал, кто в критическом состоянии. Быстро, бесконтактно — и особенно кстати там, где врачу-мужчине нельзя прикасаться к пациентке.
Это было до странности похоже на ситуацию в шахматах. Умные часы на турнирах запрещены (риск жульничества), а датчики или нагрудные пульсометры игроки надевать не желали: любое лишнее устройство их раздражало. Хикару Накамура, второй шахматист мира и, пожалуй, самый влиятельный шахматный стример наших дней, наотрез отказался от пульсометра, обозвав его назойливым. Но если вы хотите сделать из шахмат полноценное телешоу, мало показывать, как двигаются фигуры. Даже шкалы преимущества порой не хватает. Зрителю нужно видеть, как тело предает мозг: частый пульс после ошибки, скачок сердцебиения перед решающим ходом.
Вот почему мы затянули в шахматы медицинскую технологию. Раз работает в больницах — почему бы не у нас? Так родился новый тип шахматной трансляции: ходы и витальные показатели, расчет и адреналин, логика и паника — все на одном экране. Зритель следил не только за тем, как игроки думают, но и за тем, как тело их предает (или нет). Частит пульс после упущенного выигрыша. Подскок показателей в тот миг, когда игрок понимает, что партия проиграна. Каждую ошибку сопровождала биометрия.
Это по-прежнему были шахматы — только слегка перекроенные под XXI век. Современная графика, жесткий контроль времени, экран, поделенный на теорию и физиологию. И вышло ровно то, что Netflix показал нам случайно как возможность: люди, в жизни не смотревшие шахматные партии, вдруг ими заинтересовались. Мы назвали это шоу «Армагеддон».
Мы уже знали, что шахматы можно показывать по телевидению, — это доказала Норвегия. На матчах Магнуса Карлсена национальный телеканал собирал 90% аудитории. Даже Северной Корее столько не выжать из своих обязательных парадов. Но за пределами Норвегии — почти пустота. Шахматы ушли в стриминг: Twitch, YouTube, инфлюенсеры с веб-камерами. Для кликов — отлично, для спортивного телевидения, где водятся спонсоры, — почти бесполезно. Причины лежали на поверхности.
Во-первых, календарь. Главная жемчужина шахмат, матч за корону, тянется почти месяц. Одна партия может идти семь часов, а может закончиться за двадцать минут. Телевидение не умеет жить в режиме «вдруг что-нибудь да случится». Нельзя забронировать шесть часов эфира под неизвестность.
Во-вторых, формат. Вещатель привык к студии, экспертам, непрерывному действию. В футболе бывшие игроки спорят над повторами. В шахматах два комментатора — бывает, из разных комнат — разбирают тонкости сицилианской защиты. Чтобы сделать из этого полноценный телепродукт, мало бесперебойного потока событий — нужна инфраструктура: графика, движки, визуализация и далее по списку. У шахмат не было ничего.
В-третьих, продакшен. Даже когда мы делали трансляции с графикой и комментаторами, язык был один — английский. Переводить вживую на десять языков, да еще с экспертами, почти нереально. И картинка мало походила на спортивную: ближе к YouTube, чем к прайм-тайму рядом с «Формулой-1».
Наконец, спрос. Магнус Карлсен был отдельной спортивной категорией сам по себе. Но в 2022 году он отказался защищать титул чемпиона мира. Вместо этого ушел в быстрые шахматы и продвигал Fischer Random — шахматы со случайной начальной расстановкой фигур. Занятно, но общепризнанного чемпиона мира это не заменит. Без Магнуса суперзвезды такого калибра у шахмат не осталось. Спонсоры все это видели — и поступали как обычно: никак. Новые виды спорта их пугают. Они готовы сыпать миллионы на дартс, снукер, даже на соревнования по поеданию хот-догов, но шахматы казались им слишком медленными, странными и рискованными.
Так шахматы и остались за бортом телевидения: затянутые, нишевые и непредсказуемые. Чтобы это сломать, нужен был новый формат — быстрый, драматичный, будто созданный под трансляцию. Не запись с камеры наблюдения, а «Формула-1». «Армагеддон» с его короткими партиями и гарантированным победителем стал нашим ответом. Мы хотели начинить его всем тем, что есть в телеспорте и чего нет в шахматах: пульсом игроков, зрителями и их реакцией, студией в виде арены. Не перемещением фигур, а людьми, драмой, театром.
В Священном Писании Армагеддон — это последняя битва, конец света, когда все нерешенные вопросы получают ответ. В шахматах «Армагеддон» значит примерно то же: внезапную смерть, формат, в котором игроки наконец встают из-за доски с результатом, а не с ничьей.
На элитном уровне ничья — не сбой, а естественное состояние. Если оба играют почти безупречно, партия должна закончиться именно так. И чем ближе к совершенству — гроссмейстеры с движками и годами подготовки, — тем чаще это случается. Чемпионат мира 2018 года, один из самых выверенных в истории шахмат, доказал это сполна: двенадцать партий, двенадцать ничьих.
Шахматы давно искали обход. Тай-брейки в рапиде [36] и блице вынуждали соперников ошибаться. Коэффициенты и системы подсчета очков должны были находить победителей среди равных. Иногда это срабатывало, иногда — нет.
«Армагеддон» оказался простым решением. У белых пять минут, у черных — четыре, но при ничьей побеждают черные. Вот и все. У одного игрока больше времени, зато он обязан выиграть; у другого меньше, зато ему достаточно устоять. Цвет становится ставкой, а не предпочтением: лишняя минута — или страховка ничьей? Для телевидения это был подарок. Вместо шестичасовых позиционных осад и вежливых ничьих с мирным рукопожатием — короткая жесткая рубка. Шахматный аналог серии пенальти: быстро, нервно, результативно.
Для нас «Армагеддон» был не просто новым форматом. Это был наш первый собственный продукт: мы разом стали организаторами, правообладателями, продюсерами, продавцами спонсорских прав и художественными руководителями. Мы не клепали очередную шахматную трансляцию — мы создавали спорт. Сцена выглядела ареной, а не конференц-залом. Часы тикали как взрывной механизм. Каждый ход — вопрос жизни и смерти. «Армагеддон» доказал: шахматы могут быть одновременно чистыми и зрелищными, умными и кинематографичными. Формат не упрощал игру, а доводил ее до кульминации.