Ход на миллиард. Как превратить традицию в индустрию. Стратегия World Chess для любого бизнеса, стр. 22

Шахматы набирали обороты по выходным, когда родители искали альтернативу очередной детской площадке. Бары зарабатывают ночью. Для кафе утро оплачивает аренду. Шахматы же живут по своим правилам — им плевать на режим работы и график арендных платежей. Оставалась еще одна проблема. В Берлине шахматы никогда не были капучино-спортом. Еще в ГДР в них играли — в Spätis [28], рядом с автоматами по продаже жвачки. Мы пытались превратить шахматы в галерею, а они, как выяснилось, тяготели к закусочной. Так и появилось Akiba — пиво, которое нам следовало иметь с самого начала.

Мы построили нечто особенное: возможно, самый красивый шахматный клуб в Европе или даже в мире. О нем писали в журналах. Его любили постоянные гости. Он переполнялся во время мероприятий — и каждый месяц терпел убытки.

Проблема заключалась не в реализации, а в модели. Шахматный клуб, который зависит от продажи напитков, — это бар, в котором зачем-то поставили доски. Шахматный клуб, который зависит от членских взносов, — это спортзал, в котором зачем-то установили кухню. Мы не сделали ни того ни другого: мы создали культурное пространство и почему-то решили, что экономика подтянется сама собой. Этого не произошло. Красота не оплачивает аренду. «Важность для спорта» не покрывает заработную плату. После закрытия клуба произошло нечто неожиданное. Начали звонить кафе: бары хотели купить наши шахматы, проводить шахматные вечера, позаимствовать немного этой атмосферы. Идея масштабировалась быстрее, чем бизнес. Клуб не расширился, но культура — да.

Я понимаю, что прыгаю с темы на тему. Попробую рассказать по порядку.

Московский клуб — наш первый прототип, доказательство того, что шахматы могут стать местом, которое будет притягивать людей, — открылся в 2019-м. Через год случилась пандемия. Все физические пространства, включая наш московский эксперимент, закрылись.

Берлинский клуб продержался до 2025 года. Пять лет от прототипа до финала. Чтобы понять, почему мы решили, что берлинский клуб нужен и наверняка сработает, нужно вернуться в 2020-й — год, когда мир остановился, а шахматы, как ни странно, ускорились.

Часть IV. Взрыв

Глава 12. Пандемия, куклы и звук отсутствующих аплодисментов

В самой ожидаемой посылке весны 2020 года, по крайней мере в нашем московском офисе, лежали не маски и не антисептики. В ней были куклы. Гроссмейстеры размером с Барби, заказанные у производителя игрушек в Техасе и доставленные самолетом через уже расползающуюся по швам глобальную цепочку поставок. Они прибыли к турниру претендентов в Екатеринбурге — городе на Урале, на полпути между Европой и Сибирью, — и как нельзя вовремя. Из-за ковидных ограничений фотографам запретили доступ в игровой зал. Самому важному шахматному турниру в мире предстояло проходить в почти полной тишине и пустоте. А так как без драматических фото с логотипами спонсоров не обойтись — хотя бы для пиара — нам пришлось их придумать.

Этот план был скорее инстинктом выживания, чем стратегией: если нельзя сфотографировать реальность, нужно сымитировать ее. Так мы устроили собственный параллельный турнир — на боковом столе в офисе. В миниатюре Ян Непомнящий, импульсивная звезда российской шахматной сцены, сражался с Фабиано Каруаной, американцем, который уже боролся ранее с Магнусом Карлсеном за звание чемпиона мира. Они выглядели не соперниками, а, скорее, фигурками из рекламного ролика, позирующими под светом, обычно предназначенным для коммерческих фотосессий.

Наш менеджер по соцсетям Карина внезапно переквалифицировалась в кукловода и аккуратно подправляла кукол пинцетом. Должны ли волосы Непо блестеть, как будто он немного переборщил с гелем? Нужно ли добавить фигуре Дин Лижэня больше отчаяния? Это вовсе не риторические вопросы — их обсуждали с интенсивностью рабочих совещаний в НВО [29]. Куклы сопротивлялись: слишком сильно согнете руку — и она сломается, чересчур наклоните голову — и она отвалится. В отличие от оригиналов наши пластиковые гроссмейстеры оказались удивительно хрупкими. Странным образом это придавало им правдоподобности.

Абсурдно? Безусловно. Но в то же время идеально. Куклы, при всей своей нелепости, точнее передавали атмосферу происходящего, чем сам турнир: спорт, внезапно оказавшийся в центре внимания и совершенно к нему неготовый.

В марте 2020 года мир остановился. Пандемия опустошила стадионы и закрыла границы. НБА приостановила сезон после одного-единственного положительного теста. «Формула-1» закрыла пит-лейны [30]. Футбольные лиги одна за другой вставали на паузу. Телевизионные программы быстро превратились в повторы и нарезки лучших моментов, а ведущие спортивных программ осваивали новый жанр — говорить в эфире про погоду или шопинг так, чтобы это звучало как новости. Им банально не хватало тем. Каналы, существовавшие исключительно за счет спорта, внезапно остались без контента. Фоновый гул соревнований — этот надежный повседневный саундтрек современной жизни — исчез в одночасье.

И тут на сцену вышли шахматы — не как случайная заплата на прорехе в мировом спортивном расписании, не как нервная импровизация от безысходности, а как турнир претендентов: тот самый отбор, что указывает пальцем на смельчака, которому предстоит оспаривать корону. Покуда весь спортивный мир один за другим задергивал шторы, восемь сильнейших шахматистов планеты сошлись в Екатеринбурге, чтобы продолжать игру. И в продолжение нескольких сомнамбулических недель марта 2020 года шахматы — в самом буквальном смысле — оставались единственным выжившим видом спорта.

Ирония была очевидна. Последним уцелевшим видом спорта оказался не футбол с его стадионами и миллиардными контрактами, не баскетбол с его франшизами, а шахматы — игра, выстроенная на тишине. Самое немедийное, самое «нефотогеничное», по меркам спортивных бродкастеров, состязание на земле вдруг стало единственным, что вообще можно было показать. Внимание переметнулось к шахматам мгновенно, не спросив, готовы они к нему или нет. И тут открылась коварная сторона внимания: выйти на сцену — еще не значит суметь на ней сыграть.

Итак, турнир претендентов в Екатеринбурге начался в марте 2020 года, ровно в ту минуту, когда мир запирался на замок. И все же шахматы, в своей характерной упрямой логике, продолжали двигаться вперед, словно пандемия касалась кого-то другого. Восемь игроков, их команды и горстка арбитров собрались в центре Урала, как будто это был очередной цикл чемпионата.

Речь не шла о малозаметном мероприятии на периферии. Организаторами, настаивавшими на продолжении турнира, выступали ФИДЕ в партнерстве с Российской шахматной федерацией. Издалека это выглядело почти героически — как последняя битва, которую нельзя отменить из-за кашля. Вблизи — скорее как отрицание очевидного на грани с пародией. У большинства игроков даже не было выбора: пропустить турнир означало отказаться от единственного шанса попасть в финал чемпионата мира. Поэтому они приехали, независимо от того, считали это безопасным или нет. А оказавшись на месте, проводили вечера не за подготовкой к партиям, а за обновлением расписания рейсов и попытками определить пути отступления.

Одна команда подсчитала, что если уехать сразу после седьмого тура, то останется пара часов, чтобы проскочить до закрытия границ. Другие, оказавшись в ловушке, смирились: придется доигрывать, независимо от того, что происходит снаружи. Атмосфера была странной смесью джетлага, запаха антисептика и легкой паники. Зарубежные федерации и шахматные эксперты (а без них никогда не обходилось) отреагировали предсказуемо: шумно, противоречиво и с нотками возмущения. Одни требовали переноса, другие утверждали, что отмена турнира выставит шахматы в неблагоприятном свете. Никто не хотел брать на себя ответственность первым, поэтому все выбрали классическое шахматное решение: бездействие, замаскированное под принцип. Это был идеальный снимок шахматной политики — громкие споры, никаких решений.