Речной Князь 5 (СИ), стр. 9

— Поняли. — Белобрысый серьёзно, по-взрослому кивнул. И вдруг спросил: — А нас не побьют? Купцы-то?

— За погляд не побьют. Вы только глядите, близко не лезьте, в руки не давайтесь. Заметят, погонят — бегите. Ваше дело смотреть и не попадаться. — Я потрепал его по вихрам. — Живые вы мне нужны, не битые. Уразумел?

— Уразумел.

— Тогда ступайте мыться. А там и за дело. И ещё одно, — я посмотрел на них. — Если еще ваши придут, то пусть приходят. Всех накормим. Главное, всей толпой за забор не валите, а то увидят. Аккуратно заходите маленькими группами. Понятно?

Пацаны закивали и бросились к своим.

Я выпрямился, поглядел на двор. Пацаны под приглядом Рыжего тянулись к бане, мужики бурчали и таскали воду, над котлом курился пар. Скучный, тихий двор честных мыловаров — а под этой скукой уже расправляла крылья сеть, которой никто в городе не ждал. Толпа местных мальчишек, которых не замечает ни одна живая душа. Лучших глаз мне было не сыскать ни за какое серебро.

Оставалось второе дело на сегодня — к Греку сходить. Пора рассказать старику, во что мы все вляпались.

— Ворон, — крикнул я ему. — Пацанов вечером здесь оставишь спать и проследи, чтобы не шлялись до поздна.

Ворон икнул, а я только ухмыльнулся. Дядька Ворон — старший воспитатель. Звучит.

К Греку я пошёл один. Волка оставил на дворе за старшего, с собой взял только нож.

Дед, по обычаю, открыл сам, едва я стукнул условно в калитку. Глянул, втянул в калитку, заозирался на пустую улицу — всё как всегда. Но в этот раз я шёл к нему не пугать, а вывалить ему правду, и от этой правды старику было не отвертеться.

Наверху, в натопленной горнице, он усадил меня, плеснул взвару, сам сел напротив, потёр сухие ладони.

— Ну, сказывай, лесной. С чем пришёл? По лицу вижу — не с пустяком.

— Не с пустяком, — согласился я. — Сядь крепче, дед. Разговор долгий и невесёлый.

И рассказал. Всё, без утайки. Про Путяту, про дом богатый, про четырёх стариков в шубах, что держат город в горсти. Про Старшую братчину, короче.

— А теперь слушай, дед, и держись за лавку, — сказал я. — Зуб, которого мы зарезали. Ставр, которого свалили. Ты думал, это просто пёс да продажный боярин. А они ходили под Братчиной. Это была их рука в городе, их псы. А мы с тобой эту руку взяли да отрубили. Понимаешь, что мы натворили? Ты ко мне пришёл — убери, мол, Зуба, обижает он нас. Я и убрал, а оказалось серьёзным людям псину придушил. — Я выдержал паузу. — Кабы я к ним не пошёл и не сговорился, знаешь, что было бы? Дознались бы они, чьих рук дело и сняли бы головы. Тебе. Завиду. Всем, кто Зуба заказывал. И мне заодно. Всех бы на дно реки пустили. Вас уже хотели, да я отбрехался.

И про сделку рассказал: я ловлю боярам того, кто воду мутит, а они за то дают нам бумагу, угол да вольную торговлю. И про главное — про то, что за купеческой смутой стоит кто-то большой, метящий забрать весь город целиком.

Грек слушал.

Сперва — с любопытством, подавшись вперёд. Потом любопытство сползло, и проступила опаска. Он бледнел. Морщины на лбу сходились всё гуще, рука с кружкой замерла на полпути ко рту, да так и застыла. К концу рассказа дед сидел белый, как снятое молоко, и взвар в его кружке давно остыл.

— Святые угодники, — выдохнул он, когда я смолк. Голос его осип. — Святые угодники, лесной. Ты хоть… ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Да нихрена ты не понимаешь! — Он вскочил, заметался по горнице, всплеснул руками. — Старшая братчина! Ты к Старшей братчине в гости ходил, а вышел оттуда живым да ещё с уговором⁈ Да я полвека в этом городе живу и Старшую братчину только в страшном сне видал! Это ж не люди, это ж… это ж тени! Их имён вслух не говорят, лесной! Их даже бояре прочие боятся, как огня!

— Теперь я на них работаю, — сказал я.

— Работает он. — Грек схватился за голову, осел обратно на лавку. — Господи, а я-то, дурак старый, плясал тут. Скалу, кричал, снесли. Короли, кричал, города. — Он горько усмехнулся. — Какие короли. Мышей мы потревожили, а под полом-то медведь спал. И ты его сейчас будить пошёл.

— Медведя будить никто не идёт. — Я качнул головой. — Медведя искать иду. И знаешь, что хуже всего, дед? Тот, кого я ищу, — он и боярам не по зубам. Они сами не знают ничего. Знают только, что кто-то их город разваливает изнутри, купечество всё поднимает, а кто — не ведают. Большой кто-то. Умный. И ему не серебро нужно, ему всё Устье целиком подавай.

Грек замер. До него медленно доходило. Он был не дурак, мой дед, ох не дурак, оттого и доходило до него быстрее, чем до иного купца бестолкового.

— Стало быть, — проговорил он тихо, — мы не плохого боярина свалили. Мы… мы Братчине планы поломали.

— Поломали.

— И они теперь… — Грек сглотнул. — Теперь и про меня знают? Про Завида, про наших?

— Знают, дед. — Я подался к нему. — Оттого я тебя и под охрану взял, помнишь? Оттого купцов твоих стерегу. Покуда вы целы и молчите — целы и мы. А станет худо — я первый узнаю. У меня теперь в городе глаза есть, дед. Много глаз.

Грек посмотрел на меня, будто впервые разглядел.

— Кто ж ты такой, лесной, — проговорил он тихо. — Простой мужик к Старшей братчине не вхож. Простой мужик от такой вести в портки наложит, а ты сидишь — спокойный, будто о погоде толкуешь. — Он покачал головой. — Я думал, я тебя нанял, а выходит, это ты меня к рукам прибрал. Тихо так, ласково. И не пикнул я.

— Не серчай, дед. — Я усмехнулся. — В одной мы лодке и грести нам теперь вместе, хотим этого или нет. Утонем — так оба. А выгребем — оба и на коне.

Грек помолчал. Потом крякнул, потёр лицо ладонями — и я увидел, как страх в нём отступает, а на его место возвращается хваткий, цепкий ум, за который я этого старика и ценил. Тёртый калач, его одним страхом не свалишь.

— Ну, коли в одной лодке, — проговорил он уже твёрже, — тогда и думать будем вместе. Чего тебе от меня надо, лесной? Не просто ж так ты пришёл душу мне вынимать.

— Надо. — Я кивнул. — Ты город знаешь, я — нет. Скажи мне вот что. Купцы на вече мутятся — много их? Или трое-четверо горлопанов, а прочие так, при них?

— Да какие трое. — Грек махнул рукой. — Всё купечество бурлит, лесной. Весь круг. Кто громче, кто тише, а недовольны все. Богатеем, мол, а власти нам нет, доколе под боярами гнуться. Это давно зреет.

— Вот это худо. Я-то думал кучку заговорщиков ловить, а тут — целое море взбаламученное. Ладно. Море морем, а начинать с чего-то надо. Кто у вас высунулся первым?

— Завид, само собой. — Грек вздохнул. — Наш Завид, со своими двумя дружками. Они на вече первыми и поднялись. Оттого и Зуба заказывали через меня — допекло их. — Он покачал головой. — Дурни. Высунулись громче всех да неудачливее всех. Других-то много, да эти трое — на самом виду.

— С них и начнём. — Я кивнул. — Раз высунулись — они и под ударом первые. И через них размотать сподручнее. Надо их тряхнуть, дед. По-доброму, но крепко. Вытрясти, с кем якшались за этот год, кто к ним прибился, кто советы умные давал. Может, их кто и подзуживал, а они, дурни, и не приметили.

Грек поскрёб бороду, призадумался.

— Тряхнуть-то можно. Только Завид чист, лесной, вот те крест. Он от души злится, не за корысть. — Дед поднял корявый палец. — А вот ежели ищешь, где гнильца, — попомни ещё двоих. Местяту-суконника да Олфера, что солью торгует. Эти прежде тихо сидели, а с полгода как осмелели, и осмелели не по-доброму. Шепчутся, по углам жмутся. Давно я за ними примечаю — что-то с ними не то. С Завидом нашим они не больно-то дружны, а тоже воду мутят, по-своему.

— Местята и Олфер. — Я запомнил. — Добро. За этими тоже пригляжу, отдельно. А трясти нынче пойдём Завида с дружками — они свои, при тебе откроются.

— Приглядывай. — Грек кивнул, а потом вдруг хитро сощурился. — А ещё чего надумал, лесной? Я ж тебя знаю. Ты не только купцов ловить пришёл. У тебя в глазах всегда ещё что-то крутится.

Я усмехнулся. Видел меня старик насквозь, чёрт глазастый.