Речной Князь 5 (СИ), стр. 8
— А купцов наших, крикунов, — подал голос румяный, — резать, стало быть, не будешь?
— Не буду и вам не дам. — Я поглядел на него. — Зарежете крикунов — сыграете врагу на руку. Поутру город увидит купцов на воротах, и пойдёт крик: бояре народ режут. Вот этого кукловод и ждёт. Дайте ему мучеников — и он войдёт их отмщать. Крикунов трогать нельзя. Их надо оставить — да приглядеть, куда бегают и с кем шепчутся. Живой крикун выведет на хозяина. Мёртвый только воды замутит.
Сонный медленно кивнул. По лицу я видел, что план до него доходит и нравится.
— Складно, — проговорил он. — Ох, складно, малый. — Он помолчал, прищурился. — А корысть твоя в чём? Задаром ты на нас спину гнуть не станешь. Не та порода, сам же сказал. Чего просишь?
Вот и дошли до главного. Я не стал ломаться.
— Прошу немного и для вас недорого. — Я подался вперёд. — Перво-наперво — бумагу. Охранную грамоту, чтоб торговали мы в Устье вольно и чтоб ни один мытарь, ни один пёс на вашей заставе нас не трогал. Чтоб ходили мы по городу честными гостями, под вашей рукой.
— Грамоту, — повторил сонный. — Это можно. Дале.
— Дале — двор, что мы у Третьяка сняли, стоял неприкосновенный. Чтоб ни стража, ни дружина без моего слова туда не совались и не вынюхивали. Раз я на вас работаю — мне нужен угол, куда чужой глаз не лезет. Иначе как мне вашу сеть ловить, если за мной самим сто глаз ходит.
Путята у стены шевельнулся — это он за мной хвосты приставил, ему про неприкосновенность слушать кисло. Но смолчал.
— И третье. — Я выдержал паузу. — Вольный путь на скупку. Хочу брать в городе железо, припас и всё что мне надобно много и без помех. Чтоб не косились, не пытали, отчего гость берёт железа, как на целую дружину. Ваше слово купцам да кузнецам — продавать мне, сколько спрошу, и не любопытничать.
Я откинулся.
— Вот и вся корысть, бояре. Бумага, угол да вольная торговля. Серебра не прошу — серебро я и сам добуду. Прошу того, чего у меня нет, а у вас в избытке. За это — найду вам того, кто под вас копает, и отрублю ему руки.
Повисло молчание, они переглядывались. Гордята недовольно сопел — ему всё было не по нутру. Румяный задумчиво щипал бороду. Молчун у края наконец повернулся от свечи, глянул на меня и снова отвернулся. А сонный сидел с прикрытыми глазами и думал.
— Дёшево просишь, — проговорил он наконец. — Подозрительно дёшево. Иной бы золота запросил, мешками. А ты — бумагу да угол.
— Золото сегодня есть, завтра нет, — сказал я. — А бумага да добрая молва — это надолго. Я, боярин, не на один день к вам пришёл. Я тут осесть хочу, торговать, корни пустить. Мне с вами в ладу жить выгоднее, чем мешок золота урвать да сбежать. Сытый сосед лучше золотого вора.
Сонный открыл глаза и впервые за весь разговор посмотрел с одобрением.
— Умён, — сказал он просто. — Купец из тебя вышел бы добрый. Может, ещё и выйдет. — Он оглядел своих. — Ну? Что скажете, братья?
— Чужак, — буркнул Гордята. — Не верю я чужакам.
— А кому ты веришь, Гордята? — усмехнулся румяный. — Ты и нам-то не веришь. — Он повернулся к сонному. — А я так скажу: пускай попробует. Терять нам нечего. Не сыщет руку — мы ничего не потеряли, бумага не серебро. Сыщет — нам прибыток. Своими-то мы в тупик зашли.
Молчун у края не сказал ничего. Только кивнул.
Сонный собрал их взгляды, помолчал. Потом повернулся ко мне.
— Быть по сему, — сказал он. — Грамоту дадим. Двор твой не тронем. Торгуй, бери, что надобно и ищи руку. Покуда ищешь, держим слово. Но запомни, малый. — Он подался вперёд, и сонной дрёмы в нём не осталось вовсе. — Это аванс. Доверие наше даём в долг. Проведёшь нас, на две стороны играть удумаешь — найдём хоть под землёй. Понял ли?
— Понял, — сказал я.
— Спросим. — Сонный откинулся, веки снова поползли вниз. — Ступай. Путята тебе грамоту справит. С ним и впредь дела будешь вести. Вижу, не любо вам друг с другом. Да стерпите. Дело общее.
Я поднялся, кивнул им.
— Стерплю.
Путята от стены глянул на меня с подозрением. Я ответил тем же. Свели нас в одну упряжку — мне с ним теперь воз тянуть. Что ж. Бывало и хуже.
Я вышел из палат в туман, Волк за мной. Унёс я больше, чем нёс сюда: будущую бумагу, угол, вольную руку в городе — и врага. Пока безымянного, но уже не выдуманного. Зато теперь искать его мне.
А кого он мне напомнил там, в палатах, — про то я Волку по дороге скажу.
Глава 4
Поутру их пришло не двое, а семеро.
Видать, белобрысый с чёрноволосым разнесли весть по своим, что у страшного двора кормят, и не бьют. К завтраку под тыном уже топталась целая стайка — мал мала меньше. Грязные, носатые от худобы, жадно косящиеся на котёл. Самый младший, лет пяти, едва от земли поднялся. Держался за рукав старшего и таращил голодные глазищи.
Я велел впустить всех.
Они робко вошли, жались к стене, готовые порскнуть назад при первом окрике. Но окрика не было.
— Так, руки моем и за стол все, — скомандовал я ребятне.
Кашеварил у нас Брага. Он черпанул им каши, от души, с верхом, и пацаны набросились на еду так, что любо-дорого. Ели так, что только ложки стучали, запихивали за щёки, поглядывали — не отнимут ли.
Мужики смотрели на это кто как.
— Кормчий, ты часом не приют тут открыл? — Лыко облокотился на верею и ухмыльнулся по-доброму. — Гляди, скоро весь городской детинец к нам набежит. Кашей не напасёшься.
— Не напасёмся — ещё сварим, — отрезал я.
— Дело хозяйское. — Лыко пожал плечами, но от тына не ушёл. Стоял, глядел на пацанов, улыбался, да только в глазах грусть стояла. — Тощие, заразы. Кости да кожа.
Здоровенный, угрюмый Бугай нарезал хлеба, лука на стол положил, взвару всем разлил, мясо разложил.
Я приметил это и внутренне усмехнулся.
Когда они наелись и осоловели, я подозвал Беса с Рыжим.
— Гляньте на них. — Я кивнул на пацанов. — Босые по холоду, в рванье. Смотреть тошно. — Я отсыпал из своей доли горсть серебра, протянул Бесу. — Сходите на торг. Купите им чего на ноги — поршни там, лапти. Обмотки не забудьте. И рубах, портов, да покрепче. Чтоб не светили голым пузом.
Бес взял серебро, хмыкнул.
— Папкой заделался, Кормчий?
— Заделался, — не стал спорить я. — А ты — нянькой. Бери Рыжего да ступай. И вот ещё: баню сейчас истопите. Отмыть их всех, дочиста, со мылом, а то вшей да коросты на них — на пол-Устья хватит.
Ворон удивленно присвистнул.
— Кормчий, может, их ещё и спать в избу положим, на перины?
— Понадобится — положим. — Я глянул на него и ухмыльнулся. — Тебе что, тесно? Места жалко?
— Да мне-то что. — Ворон поднял руки и стушевался. — Мыть так мыть. Я ж для порядку спросил.
Для порядку. Все они для порядку ворчали, а сами уже — гляди — обихаживали кто как умел. Рыжий пошёл за вёдрами, Брага кинул в котёл ещё крупы, Бугай нарубил дров на баню, не дожидаясь, чтоб велели. Холостые мужики, душегубы лесные, у которых ни жены, ни детей, ни дома путём не было, — и вот они, бурча, возились с чужими голодными пацанами и сами тому радовались, только признаться в том стеснялись. Не по чину суровым людям над сиротами таять.
Я не торопил их с этой мягкостью. Пусть. Хорошему командиру нужен злой экипаж в бою да добрый в тылу. А эти умели и то, и другое — просто второе в себе прятали.
Когда суета улеглась, я отвёл белобрысого с чёрноволосым в сторонку.
— Теперь слушайте про дело. Помните, я говорил — глаза мне ваши нужны?
Пацаны закивали.
— Вот вам первое задание. — Я понизил голос, хоть рядом были только свои. — Я вам говорил слухи собирать, но теперь работаем с прицелом. Есть в городе купцы. Я вам после покажу которые, или Бес покажет. За ними и глядите. Кто к кому в гости ходит. Кто с кем на торгу шепчется, в стороне от чужих ушей. Кто со двора крадётся, куда не след. Поняли?
Чёрноволосый наморщил лоб.
— А чего за ними глядеть-то? Купцы и купцы.
— А того, что не всякий купец — просто купец, — сказал я. — Иной с виду мёдом торгует, а сам гадость творит. Вот вы мне и высмотрите, кто из них не тот, за кого себя выдаёт. Дело это не быстрое, так что глядите и подмечайте все, а что приметите — несите Бесу. Даже если кажется, что пустое, — всё одно несите, я сам разберу, пустое или нет.