Речной Князь 5 (СИ), стр. 46

А на другой день нам открылась Прорва.

Она распахнулась во всю ширь и привычно крутила воронки. То вода шла горбом против всякого смысла, дальше два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью, будто река дралась сама с собой. Гул от неё шёл мощный.

На насадах притихли. Молитва пошла шёпотом по всем четырём палубам разом.

— Господи-и… — тонко завыла какая-то баба. — Да куда ж это нас…

— Цыц! — гаркнул с кормы Брага. — Воду не гневи! Тут наша дорога есть, дедами вашими не хоженная, зато нами разобранная! Сиди и держись, кому сказано!

Ход через Прорву был один — вдоль берега, узкой полосой смирной воды, где мы когда-то канатами и воротами растащили вековой залом. И недалеко от этого хода, как я и ждал, сидел дозор.

Лесные стерегли свои ворота крепко. Наш струг они знали и ждали назад. Только ждали они струг, а не четыре насада следом.

От берега оттолкнулась долблёнка. Я узнал гребца по вихрам. Это был Сорока. К борту он подошёл с открытым ртом.

— Кормчий… — Сорока перевёл взгляд со струга на насады, с насадов на людей, а потом на скотину. — Это… это чьё всё?

— Наше, Сорока. Здорово. Корч где?

— На стану, тут ниже… — Он всё не мог собрать глаза в кучу. — Это что ж, вы всё это из города приволокли? Людей-то сколько…

— Дуй за Корчем, скажи, что Кормчий вернулся, разговор есть. Мы малым ходом вдоль берега пойдём — пусть выходит к проходу.

Сороку как ветром снесло.

Корч ждал нас у самого прохода — стоял на берегу, опершись на посох. За спиной его топтались двое лесных с луками. Старейшина глядел, как насады один за другим вползают на тихую полосу, и лицо у него было хмурое.

Я подвёл струг к берегу и спрыгнул.

— Здрав будь, Корч.

— И ты будь здрав, Кормчий. — Руки он не спешил подавать. Посох качнулся в сторону каравана. — За солью, стало быть, сходили. За железом. А это что? Уговор промеж нас был про ватагу. Про столько ртов уговора не было. Этакая орда мне за год всю дичь в округе выбьет и рыбу выцедит. Лес не бездонный, Кормчий, ты это знаешь.

Правильно он спрашивал. По-хозяйски. И врать ему было нельзя ни в одном слове — лесные враньё чуют, как собаки.

— Знаю. Потому слушай, как будет. Дичь мы будем аккуратно бить, а кормить эту орду будет своя земля. Семена везём, скотину, лемеха на плуги. К осени свой хлеб встанет, до осени — привозной, вон, полные днища. Твоим от того не убыток, а прибыток. Торг промеж нас будет.

— Складно. — Корч помолчал. — Только ты мне другое скажи. На кой-тебе толпа мужиков? Пахать — столько не надо. Строить — не надо. Столько надо для одного дела. — Он поднял глаза, и впился в меня взглядом. — Для рати.

Видел он насквозь.

— Для рати, — не стал я вилять. — Про то разговор долгий, Корч, а рвать горло дважды не хочу. Атаману рассказывать буду, при мастерах. Садись на струг, поплыли с нами. Сам всё услышишь и решишь, как твоим при этом деле быть. Дело и вас касается, вперёд говорю.

Корч пожевал губами. Оглянулся на своих, бросил пару слов — те закивали и подались в лес. А старейшина полез на струг, уселся на носу, утвердил посох между колен и до самого вечера просидел молча, глядя, как мимо ползёт чужая ему, непонятная жизнь.

Только раз спросил, кивнув на чёрных вдоль бортов:

— Чернецы твои — вера, что ли, какая?

— Не вера, Корч. Работа.

— Угу, — сказал Корч и замолчал снова.

Прорву проходили медленно. Караван полз вдоль берега гуськом, по смирной полосе, а слева, в полусотне саженей, ревела и крутилась большая вода. Новички на насадах сидели тихо, вцепившись в борта, и глядели туда, где воронка играючи утянула проплывавшее бревно. Брага с кормы вёл для них науку:

— Вот там, где крутит, — туда не надо. А где мы идём — надо. Вся наука, запоминай!

— А залом-то какой был! — поддавал Гнус. — Деревья с избу толщиной, веками копилось! Мы его растаскивали, всем миром, с лесными вместе! Так что вы, голуби, по расчищенному плывёте, кланяйтесь!

Кланяться никто не стал, но дышать на насадах начали ровнее. Вскоре Прорва осталась за кормой, гул её стих, и караван вошёл в тихую воду. А на другой день, после полудня, из-за мыса открылся Хлынов.

Я не сразу узнал своё место.

По гребню темнели землянки, над двумя вился дым. Были уже построены три аккуратных домика. У воды, чуть в стороне, курилась низкая банька, и от одного её вида у меня улыбка наползла на лицо. А над всем этим стучали топоры — Дубина времени не терял.

С высокого берега ударило било. Народ увидел нас и посыпался к воде.

По насадам прокатился гул. Люди глядели на мыс, и я слышал в их разговорах всё сразу. Облегчение, страх и надежду. Голое место, лес да землянки. Зато своё.

— Это чего, приплыли? — неуверенно спросил кто-то на первом насаде.

— Приплыли, — отозвалась Улита. Она стояла у борта, держала Любаву за плечо и глядела на крутояр. — Вот тут, стало быть, и жить будем.

— Тут же нет ничего…

— Руки есть, — отрезала Улита. — Остальное наживём.

Хвощ на своих мешках приподнялся, оглядел мыс от воды до берега и заливчика.

— Доброе место, Кормчий, — цокнул он. — С воды не подойти, с леса перешеек узкий. Насмерть стоять можно.

— Стоять можно, — сказал я. — Только я тебя не для того вёз. Мы сами к ним ходить будем.

Хвощ хмыкнул и промолчал, но по роже было видно — ответ ему по душе.

Корч на носу поднялся, опёрся на посох. Он глядел на землянки, на пару новых избушек, на дымы и молчал. Еще недавно тут был голый яр. Теперь стояло начало города, а к этому началу привалило ещё четыре насада людей, и выходило у него, что сосед вырос быстрее, чем он успел решить, хорош такой сосед или худ.

— Быстро строитесь, — сказал он наконец.

— А нам тянуть нельзя, Корч. Времени в обрез.

— Вот про время твоё я на совете и послушаю, — сказал Корч и больше ничего не прибавил.

К берегу высыпал весь Хлынов. Они радостно орали, в ответ им орали с насадов, но скотина орала громче всех. Гринькина орава ссыпалась на берег, не дождавшись сходней. Дарья пробивалась через толпу, на ходу вытирая руки о передник.

А впереди всех шёл Бурилом, и я с борта видел, как у Атамана с каждым шагом вытягивается лицо.

Пока караван подползал, берег орал радостно — свои вернулись! Било звенело, детвора прыгала у самой воды, бабы махали с яра. А потом передние разглядели черные фигуры вдоль бортов с черными бармицами по самые глаза.

Радостный ор просел, как костёр под дождём.

Женщины попятились от воды. Кто крестился размашисто, а кто сложил пальцы в оберег да зашептал своё, отводящее. Чья-то девчонка заревела и нырнула за материн подол.

— Свят-свят-свят… — понеслось по берегу вперемешку с шёпотом: — Чернобоговы… как есть Чернобоговы слуги… за кем пришли-то?..

— За тобой, тётка Матрёна! — Лыко у борта не выдержал первым. Содрал тряпицу с рожи, сдвинул шлем на затылок и заржал на весь плёс. — Замуж тебя брать приплыли! Всей дюжиной!

Берег охнул. Матрёна вгляделась, всплеснула руками:

— Лыко⁈ Ах ты ж поганец лысый! Да я чуть богам не обещалась со страху!

— А чего сразу лысый-то⁈

И берег грохнул. Под чёрными тряпками одна за другой открывались знакомые рожи, страх перегорал в хохот. В Клеща тыкали пальцами — «вырядился, ирод!». Детвора уже канючила у матерей «такое чёрное». Кто-то из старых мужиков степенно заключил: «А чего. Грозно. Наши, чай, не лаптем шиты».

Вот и ладно. Дома пусть смеются. Страшными нам быть не здесь нужно.

Гнус сходил по сходням при полном параде — халат, перстни, пузо из тряпок он так и не вынул, паразит, для выхода берёг. Спустился, огляделся и гнусаво возгласил на весь берег:

— Где тут стряпуха Дарья⁈ Почтенный гость Касим желает каши! Много каши! И чтоб с маслом!

Дарья уже пробивалась через толпу, на ходу вытирая руки о передник. Встала перед ним, подбоченилась, оглядела с чалмы до сапог.

— Это что ж за чучело заморское? — вопросила она громко, на публику. — У нас такого не сеяли.