Речной Князь 5 (СИ), стр. 35

Лыко приподнял бровь. Ворон перестал чесать бороду.

— Подходим к заставе, — говорил я, выкладывая свой замысел — Становимся поодаль, шагов за триста и бьём по ним.

— За триста нас лучники достанут, — вставил один из бойцов.

— Навесом достанут, — согласился я. — Но на излёте. Поставим по бортам щиты — пусть сыплют. А мы под щитами будем работать. Кладём болт за болтом в лодьи. Лодья наберёт да и сядет на дно у своих же мостков. Потом кидаем горшки с огнём — застава-то деревянная, вспыхнет как лучина.

Я потер щёку.

— И поделать они ничего не могут. Хочешь до нас достать — садись в лодку да греби эти триста шагов под обстрелом. Кто догребёт — того самострелами встретим, а потом топорами. Только не догребёт никто. — Я усмехнулся. — Не сеча, а работа.

Замысел был неплох. Я уже давно катал его в голове и знал, что нам нужна плавучая крепость, до которой не дотянуться. У Глеба на такое и ответа нет — он мыслит по-старому, крюк за борт да топором по темени.

Тишина всё тянулась.

Ворон медленно скрёб бороду, глядя в стол. Рыжий поёрзал. Лыко смотрел на меня со странным выражением — так глядят на барина, что велел зимой сеять.

Волк молчал.

— Ну? — Я оглядел избу. — Чего примолкли-то?

Мужики переглянулись. Ворон крякнул и покосился на Лыко: говори, мол, тебе сподручнее.

Лыко вздохнул, сцепил пальцы.

— Кормчий, ты не серчай. — Он говорил осторожно, но твёрдо. — Задумка складная. Только возня с ними выйдет, и больше ничего.

— Какая ещё возня? Чем тебе стреломет не мил?

— А ты вспомни, чем он бьёт, — сказал Лыко. — Там здоровенные жгуты. Не чета нашим самострелам ручным.

— Ну жгуты. — Я пожал плечами. — Жила она и есть жила. У нас на самострелах тетива жильная, и ничего — бьют исправно, хоть в дождь, хоть в туман.

И вот тут они все на меня и поглядели.

Лыко потёр переносицу и поглядел на меня так, будто ему предстояло растолковать взрослому мужику, отчего вода мокрая.

— Кормчий, ты самострел наш видал? Свой же, ручной.

— Своими руками собирал. К чему клонишь?

— К тому, что дуга у него железная. — Лыко развёл ладони. — В дуге вся сила и сидит. Тетива только тянет, она сама по себе пустая. Отсыреет, вытянется на палец — подтянул да и стреляй дальше. Дуге нашей сырость нипочём, ей хоть в реке лежать.

Я молчал.

— А у стреломёта дуги нету вовсе, — сказал Лыко. — Там плечи, чо не гнутся, и жгуты. Два пучка кручёных жил, в руку толщиной каждый. Вот они и есть дуга. Вся сила в них, в том, как они скручены. Разницу ловишь?

Уже ловил, и понимал, что просчитался я знатно.

— Дай-ка я. — Ворон отставил чашку. — Ты, Кормчий, вспомни, что на воде с канатом делается. Вот идёшь ты по туману неделю. Снасть не сохнет вовсе, даже под навесом. Она пухнет, тяжелеет, вытягивается. Ты её подобрал, обтянул — а к утру она снова провисла. И так каждое утро, пока солнце не встанет. Да и под солнцем сушится долго.

— Жила ещё хуже пеньки, — вставил Лыко. — Она ж живая была. Она воду пьёт. Раздобреет, разомлеет — и всё, нет твоей силы. Была да вышла.

— За два дня туману твои жгуты обвиснут, — договорил Ворон. — И станет твой стреломёт кидать болт шагов на десять. Прямо себе под нос, в воду. А ты в это время посреди реки стоять будешь, весь такой грозный, за триста шагов от заставы.

Бугай у печи закряхтел — не то смеялся, не то сочувствовал. Уели меня мужики. Даже сказать нечего. Не подумал я об этом, если честно, потому что стрелометы не изучал никогда.

— Подтянуть можно, — сказал я. Больше по упрямству, чем всерьёз.

— Можно, — согласился Лыко. — Мокрый жгут перетянуть — самое милое дело. Я один раз видал, как перетягивали. Он и лопнул. Ворот сорвало, мужику, что крутил, руку отняло по локоть, а второму темя развалило рычагом. — Он помолчал. — Померли оба к вечеру. И это всё было при мастере, что со стреломётами полжизни возился. А у нас такого мастера нету.

Я сидел и глядел на них, прикидывая как дальше быть. Весь мой план прахом пошёл. Мозг подкинул идею катапульты, и сразу отбросил. Куда ставить эту дуру?

— Ладно, — сказал я. — Про жгуты понял. Ещё что?

— Ещё болты, — сказал Лыко.

— А что с ними? Делать сложно?

— Конечно. Ты их стоимость считать не пробовал. — Он подался вперёд. — Болт для такой машины — это тебе не стрела с гусиным пером. Древко дубовое, ровное, без единого сучка. Его мастер тесать будет день. И жало к нему — кованое, гранёное, чтоб борт прошибало. Тоже день кузнецу, коли он не халтурит. — Лыко поднял палец. — Каждый твой болт — как добрый нож. Как нож, Кормчий, я не шучу. И вот этими ножами ты собрался лупить по бревенчатому забору да по стражникам в стёганке?

Из угла, с перевёрнутой корзины, раздалось деликатное покашливание. Радко что-то сказать хотел.

— Кормилец, — сказал он тихо, будто не смея начать, — а можно я? Я в вашем воинском деле не разумею ничегошеньки, я человек мирный. А только про жилы…

— Ну?

— А ты знаешь, почём нынче жила воловья? — Радко подобрался, и глаза у него загорелись торгашеским огнём, как всегда, когда речь заходила о цене. — Хорошая, сушёная, кручёная? Не та дрянь, что кожемяки со двора метут, а настоящая?

— Не знаю.

— Вай, а я знаю! — Он всплеснул руками. — Её ж сушить надо год! Год, кормилец! Её ж отбирают по жилке, её же гниль не бери, её же на всякого вола две горсти путных! А тебе на один твой стреломёт сколько надо? Пуд? Два? — Радко закатил глаза. — Ты весь скот от Устья до Торжка перережешь, а всё одно не наберёшь. Да ещё и переплатишь втрое, потому как кожемяки, они ж не дурни, они ж сразу учуют, что тебе позарез надо. Я б на их месте вчетверо запросил. Вшестеро!

— Спасибо, Радко, — сказал я и усмехнулся. — Утешил.

— Так я ж по-хорошему! — Он прижал руки к груди. — Я ж тебе серебро берегу!

Изба заржала и я вместе с ними.

— К лешему вас, умников, — махнул я рукой на ржущего Лыко. — Стало быть, стрелемётов не будет.

Никто не ответил. Да и что тут ответишь.

Мужики задумались. Разнести чужую задумку — дело нехитрое, а вот сидеть после этого и не знать, что взамен, — тошно.

— Ночью всё же подкрасться можно, — сказал Рыжий без всякой надежды. — Как к Изяславу. Тихо подошли, пожгли, ушли.

— Раз можно, — отозвался Ворон. — Ну два. А после нас на всякой заставе ждать станут, костры по берегу жечь да цепи через протоку тянуть. Глеб дурак, что ли? Он один раз обожжётся и научится.

Помолчали ещё.

— Значит, борт в борт, — прогудел Бугай от печи. — По-старому. Крючья, топоры. Как деды воевали.

Никто ему не ответил.

Я знал, чем оно кончится. Первая застава — возьмём. Вторая — возьмём, потеряв троих. На третьей ляжет Клещ или Рыжий, на четвёртой — Бугай. К зиме от ватаги останется горсть, а Глеб только новых людей на заставы посадит. Мы будем разменивать бойцов один к одному — и проиграем, потому что у него мена в кошельке, а у меня в сердце.

Я глядел на свою бересту. На кривой прямоугольник поверх кривой черты.

В углу у двери сопел Карасик. Он всё воевал со своей бадьёй — упрямый чертёнок. Тыкал в неё пальцем, тряс, приваливал набок. Бадья всё текла. Черноволосый, сидел рядом на корточках.

— Клёпку менять надо, — сказал Карасик со знанием дела, тыкая пальцем в одну из дощечек, из которых и была собрана бадья. — Рассохлась.

— А где новую возьмёшь?

— В том и беда.

— Обруч осади, — не открывая глаз, буркнул от печи Бугай. — Дурья башка. Колотушкой.

Карасик замер. Поглядел на бадью, затем пошарил в углу, нашёл колотушку, примерился.

Стук. Стук. Стук.

Он бил по железному обручу, гоня его к днищу, где бадья шире. Обруч шёл туго, упирался, а всё же полз. Дерево заскрипело, застонало — клёпки сдвигались, тискались одна к другой, теснее, теснее.

Карасик плеснул в бадью воды из ковша. Подождал.

Ни капли.

— Гляди! — Он аж подскочил. — Гляди, встала!

Новенький недоверчиво пощупал днище.