Речной Князь 5 (СИ), стр. 34

Во двор к Третьяку мы вошли к полудню.

Двор жил своей обычной жизнью. Брага гремел котлом, отгоняя черпаком тех, кто лез до срока, а детвора носилась промеж всего этого, путаясь у мужиков под ногами. У поленницы на корточках сидел хмурый и сосредоточенный Карасик, и разглядывал рассохшуюся бадью. Бадья текла. Рядом переминался один из новеньких, глядя на Карасика с почтением.

— Течёт же, — сказал новенький. — Может, ну её?

— Сам вижу, что течёт, — огрызнулся Карасик, не оборачиваясь. — Молчи под руку, без тебя тошно.

Завидев нас, орава кинулась было навстречу — да так и встала в трёх шагах, будто на стену налетела.

Вперёд вытолкнули Гриньку.

Белобрысый вышел, стянул шапку и принялся мять её в кулаке, глядя себе под ноги. Рядом с ним встал чёрный вихрастый — не иначе для подмоги, чтоб не так страшно было. Остальные сгрудились позади и не дышали.

— Кормчий, — начал Гринька и запнулся на первом же слове.

— Ну? Чего мнёшься, говори.

— Тут это… мы слыхали. У калитки. — Он покосился на своих. — Вы с дядькой Волком шли, говорили промеж собой. Про войско, что набирать станете. Что в Хлынов уводить будете.

Вот тебе и глаза мои. Уши, вишь ты, при них тоже имеются.

— Слыхали, — согласился я. — И что с того?

Гринька набрал воздуху, как перед прыжком в омут.

— А нас возьмёшь? С собой? — Он выпалил это и тут же зачастил, будто боялся, что перебью и откажу: — Мы работать станем, ты не думай! Воду носить, дрова колоть, глядеть за кем велишь — мы всё умеем! Мы едим мало, вот те крест, мы совсем помехой не будем…

Он осёкся и замер, глядя на меня снизу вверх.

Уличный пацан просить не умеет. Он берёт, что плохо лежит, а просить боится — просил уже, и не раз, и получал за это по зубам.

А этот вот попросил.

— Возьму, — сказал я.

Гринька заморгал, потому что сразу не поверил. Я-то их и собирался с собой забрать. Приютили уже, значит всё. Наши теперь.

— Правда, что ль? Не шутишь?

— Всех возьму. Всю вашу шайку да ещё тех, кто прибьётся, — я оглядел притихшую ораву. — Нечего вам тут по помойкам шарить да чужие огрызки доедать. В Хлынове дом будет, каша будет. Дело найдётся всякому, кто не лодырь. — Я кивнул на остальных. — И сёстрам вашим тоже место найдётся. Никого тут не оставлю.

Вот тут и началось.

Орава взвыла в дюжину глоток, заорала, запрыгала, кто-то повис у меня на рукаве, кто-то заревел в голос, размазывая слёзы по лицу. Чёрноволосый молча уткнулся мне лбом в бок и вцепился в кафтан обеими руками, будто его отнимать собрались.

Брага у котла тёр глаз кулаком и делал вид, что это его дымом ест. Бугай сопел, отвернувшись к поленнице, и с преувеличенным вниманием разглядывал полено.

Волк подошёл, встал рядом, оглядел визжащую мелюзгу.

— Их кормить надо, — сказал он вполголоса. — Всю зиму кормить, до самой травы.

— Надо, — согласился я. — Вот бояре и накормят.

Волк весело хмыкнул и пошёл к своим, а я стоял посреди двора, прикидывая расклад.

Не войско я выторгую у Братчины, а куда больше.

Хлынов-то ведь пустой стоит. Двести человек — вот и вся наша деревня. Да только деревня или город — это не стены и не тын. Это люди, которые делают общее дело и рожают новых людей. Без притока людей мы очень долго расти будем.

Устье хочет заплатить за то, чтоб мы убрали Глеба с реки.

А выйдет так, что Устье оплатит нам наш город.

Совет собрали тут же, не откладывая.

Набились в комнату всей нашей ватагой. Кто на лавки сел, кто на пол или подоконники.

Радко сидел в дальнем углу, на перевёрнутой корзине, и делал вид, что его тут нет. Уши, впрочем, торчали в нашу сторону.

У самой двери копошилась детвора. Гнать не стали, а они и притихли, только глазами из своего угла блестели. Карасик приволок туда свою рассохшуюся бадью и ковырялся в ней, громко сопя.

Я положил перед собой уголёк и кусок бересты.

— Первое. Уговор с Братчиной мы нынче закрыли. — Я оглядел избу. — Значит была их очередь платить, и они уплатили. Грамота торговая — вот она, у меня за пазухой. и железо мы теперь скупаем вольно, сколько унесём, без спросу и без пошлины.

Изба загудела.

— Вольно? — Рыжий подался вперёд. — Это как — сколько хочу, столько и беру?

— Сколько увезёшь.

— Ох ты ж, — крякнул Клещ. — Я думал, мы тут за так шеи ломаем.

— За так только дурни ломают, — обронил Лыко. — Ты, Кормчий, стало быть, всё, за чем шёл, и выторговал. Чего ж мы тогда сидим? Грузиться надо да домой.

— Рано грузится. У нас теперь новое дело есть. Прибыльное дело, — сказал я. — Сверх уговора я им посулил реку вычистить от Глеба.

Тишина упала на миг, а потом все заговорили разом.

— Чего⁈

— Кому посулил⁈

— Ты в уме ли, Кормчий? У него ж…

— Тихо! — рявкнул Волк, и стало тихо. Он-то уже знал, мы по дороге всё обговорили.

— Посулил, — повторил я. — И завтра поутру пойду к ним со счётом. Скажу, что мне для такого дела понадобится. Для этой войны они нам всё что попросим дадут, деваться им некуда. Они перепуганы до икоты. — Я побарабанил угольком по столу. — Только чтоб знать, чего просить, надо сперва знать, как воевать.

Лыко фыркнул.

— Ты сперва растолкуй, на кой-нам это вообще сдалось. Реку чистить. Пущай бы бояре сами со своим князем разбирались.

— Растолкую. — Я поднял бересту. — Нам Устье нужно, чтобы возить сюда награбленное и торговать. Покупать здесь все для Хлынова и обратно тащить. Груза столько, что только рекой возить.

— Рекой, — подтвердил Ворон. — Через леса обозом тыщу пудов не потащишь, там дорог нету.

— А на реке сидит Глеб. Мне сказали, что теперь он уже не мыто берёт, а гребёт подчистую. — Я оглядел их. — А это значит, что все что мы потащим осядет у Глеба в амбарах. Вольная скупка железа это славно. Только на заставе ты всё и отдашь.

Изба примолкла.

— Оттого и выходит, — сказал я, — что вся эта наша выгода и грамота — пустое дело. Пока река перекрыта, хоть весь город нам отдай — подохнем в лесу, глядя на воду. Реку чистить надо нам самим и чем скорее, тем лучше.

— Зимовать с нами будет сотни ртов, — прогудел от печи Бугай. — Бабы, детвора. Их кормить.

— Вот-вот.

Лыко откинулся, скрестил руки.

— Ладно, понял я. Тогда сказывай, чем чистить будем. Нас три десятка. Если собрать всех — пять десятков наберем. У Глеба на одной заставе полсотни сидит, а тех застав по рубежу — не сочтёшь. Мы к первой подойдём, они нас крючьями за борта — и отвоевались.

— Сечи не будет, — сказал я. — Не с руки нам в лоб сшибаться.

— Это как?

— А так. Борт в борт мы не пойдём. — Я подался вперёд. — Раз повезёт, другой повезёт, а на третий нас положат. Каждый мужик, что ляжет, — дыра, а заткнуть нечем. Драться будем так, чтоб они до нас не дотянулись.

— Издали, что ли? — Бес подал голос из-под оконца. — А чего не зельем? Мы ж Изяславу флот пожгли — и ничего, славно вышло.

Народ одобрительно загудел. Мужикам эта мысль нравилась.

Я качнул головой.

— Тем и вышло, что спящих жгли. Подобрались тихо, горшки кинули, ушли. А ты попробуй эдакий горшок в бою на воде докинуть. Далеко ли метнёшь, когда в тебя уже из луков целят?

— Так, а поближе подойти? — не сдавался Бес.

— Поближе — это и есть сеча. Об том и речь. — Я поглядел на него. — Значит, так. — Я взял уголёк и провёл на бересте черту. Реку. Поставил сбоку крест — заставу. — Будем бить тем, что руками сделать можно. Есть у нас учан.

— Корыто, — брезгливо сказал Ворон. — Ходок из него никакой.

— А мне ходок и не нужен. — Я поглядел на него. — Он же плоскодонный, широкий. Как сидит порожний?

— По колено, не глубже. Он же под груз строен, для мелководья. — Ворон пожал плечами. — На воде стоит крепко, это да. Хоть пляши.

— Вот и славно. — Я нарисовал поверх черты прямоугольник. — Ставим ему на палубу стрелометы. Такие, чтоб болт в локоть кидали да борт лодьи прошибали.