Речной Князь 5 (СИ), стр. 2

— А грамота? К Греку когда? — не унимался Лыко.

— Грамота не убежит. К Греку пойду, как уляжется всё и станет видно, куда ветер дует. Сунуться к нему сейчас по горячему, — самим к старику ниточку протянуть. Обождём. Терпение в нашем деле — оружие не хуже самострела.

Они разошлись: кто на ворота, кто груз таскать, кто в дозор. Двор нашего дома превращался в малую крепость.

Но я все равно чувствовал беспокойство. Слишком легко тот десятник отступил. Битый волк, а сдал назад от одних слов. Может, и впрямь людей пожалел, а может отступил не оттого, что поверил, а оттого, что пошёл доложить кому надо.

К полудню мужики заскучали, а скука после такого дела хуже драки.

— Опять каша? — Лыко скривился, заглянув в котёл, где Брага замачивал пшено. — Третий день одно пшено. У меня уже брюхо по-пшённому урчит.

— Не нравится — сам вставай к котлу, — огрызнулся Брага. — Тоже мне, боярин, пшено ему не угодило.

— Я бы встал, да вы тогда передохнете все от моих умений.

— Хватит вам, — сказал я и поднялся, разминая спину. — Надоело пшено — будет вам не пшено. Мясо будет.

Мужики обернулись все сразу. Слово «мясо» в ватаге работает вернее всякого приказа.

— Это где ж ты его возьмёшь? — недоверчиво протянул Бугай.

— На торгу. Касим у нас гость богатый, южный. Стыдно такому кашу хлебать, когда вокруг целый город. — Я кивнул Рыжему. — Со мной пойдём, пособишь. И ты, Карасик.

Карасик подскочил, будто его шилом ткнули. Рыжий молча встал, сунул нож за пояс.

— А чего они, а не я? — насупился Лыко.

— Рыжий молчун, лишнего на торгу не сболтнёт, а Карасик юркий, где надо пролезет, приценится и мне расскажет. — Я накинул простой кафтан.

Мы вышли втроём — двое мужиков да пацан, идут по хозяйству, и весь сказ. Не придерёшься.

На торгу после полудня стало тише, гридни поредели, разбрелись по городу, но я держал глаза открытыми, и Рыжий рядом шёл вроде вразвалку, а сам зыркал по сторонам не хуже меня.

— Кормчий, — заговорил Карасик, едва отошли от двора. — А правда, что южные люди змей едят? Бес говорил — там, на юге, змей жарят и едят, как мы карасей.

— Бес тебе наговорит, ты только уши подставляй. — Я усмехнулся. — Кто ест, кто нет. Земля большая.

— А ты ел?

— Случалось. — буркнул я, вспомнив прошлую жизнь. — Невкусно. Жёстко и костлявые они. Хребет один.

Карасик аж задохнулся от уважения. Рыжий покосился, фыркнул, но смолчал.

Мясной ряд встретил гомоном. Свинину я выбирал сам — прошёлся вдоль прилавков, приценивался, нюхал, тыкал пальцем. Мясник, краснорожий, в заскорузлом переднике, сперва глядел косо, а как понял, что я в товаре разбираюсь, зауважал и цену сбавил.

— Гостю южному берёшь? — кивнул он, заворачивая окорок в холстину. — Поговаривают, ходит по торгу гость, серебром сорит.

— Себе берём, — подтвердил я не моргнув. — Южный гость северное мясо не жалует. Мы думаем у него от него брюхо пучит.

Мясник захохотал, довольный. Молва, гляжу, уже пошла — Касим примелькался. Это было нам на руку.

Взяли окорок пожирнее, а потом я свернул к зеленному ряду. Там, как я и думал, было пусто и дорого: весна, прошлогоднее кончается, нового ещё нет. Но капусту квашеную нашёл. Ещё взял связку лука, и чесноку. У другого торговца взял корчагу подкисшего кваса.

— Это зачем тебе кислятина? — не утерпел Карасик. — Пить, что ли?

— Увидишь.

Назад шли гружёные. Карасик пёр кадушку с капустой, обнимая её, как родную. Рыжий нёс мясо и квас, ну а я — лук с чесноком. Всю дорогу пацан канючил, что да зачем, а я отмалчивался. Объяснять — только сюрприз портить. Пусть удивляются.

Во дворе я взялся за дело сам, мужиков отогнал.

Окорок порезал крупно, кусками с кулак, чтоб внутри остались сочными. Сложил в котёл, добавил лука, давленого чеснока, плеснул щедро капустного рассола, долил квасом, чтоб покрыло мясо. Перемешал руками, посолил.

— Пусть постоит, — сказал я. — К вечеру дойдёт.

— И всё? — Бугай заглянул в котёл, сморщил нос. — В кислятине мокнуть? Да зачем добрый окорок переводить? Кисло же будет, тьфу.

— Не будет. Кислота мясо размягчит, а на углях прихватится — вся кислота уйдёт, останется один дух. Ты, Бугай, носом раньше времени не суди. Языком потом рассудишь.

Бугай с сомнением покачал головой, но отстал.

Пока мясо доходило, я велел нажечь углей, чтобы был рровный жар, как я люблю. Прутья наладили из вымоченной лозы, чтобы не сгорела. Мясо насадил сам, вперемешку с луком, и развесил над углями на рогатинах.

И вот тут двор притих.

Запах пошёл такой, что мужики, как псы, потянули носами и сами собрались к огню, без зова. Жир капал на угли, шипел, дым стелился сытный, мясной, с дразнящей кислинкой. Карасик сглатывал так, что слышно было за версту.

— Ох ты, — выдохнул Лыко. — Это что ж за дух такой…

— Терпи, — сказал я, поворачивая прутья. — Сырым есть кинешься — живот сведёт.

Когда мясо взялось золотистой корочкой, а внутри осталось сочным, я раздал прутики и двор замолчал по-настоящему: жевали, сопели, обжигались, перекидывали куски с ладони на ладонь.

Бугай прожевал первым. Поглядел на обглоданную палочку так, будто ему чудо показали.

— Кормчий, — проговорил он с набитым ртом. — Был я дурак. Беру слова назад. Это не еда, а праздник настоящий.

— Я ж говорил — языком рассуди.

— Где ты этому научился? — Лыко обсасывал пальцы.

— Рецепт нехитрый. — Я опустился на чурбак за стол и взял свой кусок. — Главное выдержать хорошо.

Какое-то время ели молча. Вскоре сытость разморила, дневная злость вышла с потом, и у огня завязался ленивый разговор какой и нужен после такого дня.

Гнус отогрелся, отошёл. Отложил кость, поглядел на меня. Без чалмы он был снова просто Гнусом.

— Кормчий, ты не серчай, что спрошу. — Он замялся. — Я ведь чего нынче на торгу боялся… Не топора. Боялся, что меня раскусят. Что Касим мой треснет по швам — и тогда все из-за меня лягут. На мне же личина держится. Уроню её — всех под топор подведу.

— Знаю, — сказал я, и сказал громко, чтоб слышали все. — Потому ты и крепок, Гнус. Кто за себя одного трясётся — тот трус, а кто за всех боится тот о себе в последнюю очередь думает. Ты сегодня ответ держал и удержал. Это дорогого стоит.

Гнус потупился, но видно было — отлегло.

— Только я одного не пойму, — продолжил он, осмелев. — Чего мы тут сидим? Дело сделали, товар почти весь взяли. Вокруг же гнездо осиное, и жужжит всё злее. Может, ну его? Погрузились бы тихо да ушли, пока река открыта. Чего ждём-то?

Вокруг притихли. Не один Гнус об этом думал — просто он один спросил вслух. Все повернулись ко мне.

Вот это и надо было разъяснить раз и навсегда, чтоб больше не свербело.

— Уйти, говоришь. — Я отложил прутик, обтёр руки. — А ты подумал, что мы тогда потеряем?

— Шкуры свои сбережём, вот что, — буркнул Лыко. — Не велика потеря — целыми остаться.

— Шкуры. — Я кивнул. — А я не про шкуры. Зачем мы вообще в этот город лезли? Не за окороком же. Мы шли сюда не один раз товара набрать да сбежать. Мы шли тут зацепиться. Своего человека завести, ход на торг получить, грамоту, по которой нам река открыта. Чтоб не ворами заезжими сюда красться по ночам, а въезжать в ворота хозяевами.

Мужики слушали, не перебивая. Это им было внове — про такое я с ними прежде не разговаривал.

— Грек и купцы — это и есть наш проход в город. Они теперь наши люди тут. Уйдём — бросим их под нож, и завтра в Устье у нас не останется ни единой души. Опять станем чужаками, которых на первой заставе повяжут. — Я обвёл их взглядом. — Уйти сейчас легко, да только вернуться уже не выйдет. Этот город закроется для нас навсегда.

— Так нам он на что, город-то? — не унимался Лыко. — Река прокормит.

— Лес прокормит, — согласился я. — А вырасти не даст. В лесу мы так и помрём ватажкой, что по мелочи купеческие лодки щиплет. А я не за тем сюда шёл. Мне надо, чтоб у нас в городе было своё слово, люди, что нам должны и вес. Чтоб не мы бояр боялись, а с нами считались. Это и есть будущее, мужики. Ради него стоит ещё посидеть тут, в петле, да решить вопрос с тем, кто эту петлю затягивает.