Речной Князь 5 (СИ), стр. 19
— В страже. — Путята потемнел. — Каждый третий на его прикорме. Может, и не третий, может, гуще. Я и своим-то не всем верю, наймит. Гридень нынче мне присягал, а завтра Лобану должен — и кому он глотку перережет по первому слову? То-то и оно.
Он замолчал, глядя в чашу. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.
— Ты понял, во что мы упёрлись? Я — воевода. Кулак Братчины, а супротив Лобана этот кулак пустой. Приду к нему с грамотой, скажу «ты под арестом» — он мне в лицо рассмеётся, а ночью меня же в постели и прирежут. — Путята сгрёб чашу, стиснул в ручище. — Нет на него управы.
В избе повисла тишина. Свеча потрескивала, тени качались.
— Погоди, Путята. — Я поднял руку. — Ты вот что мне скажи. Мы в этом городе с самого начала ищем того, кто купцов баламутит. Кто их на на бунт подбивает. Братчина за тем меня и наняла. — Я обвёл их взглядом. — А ты мне сейчас про Лобана рассказываешь и то что весь купеческий круг у него в долгу. Что он каждого за горло держит — хочет простит, хочет по миру пустит. Так?
— Так, — буркнул Путята.
— И этого же Лобана купцы видели ночью с серебром. — Я подался вперёд. — А теперь помысли сам. У Лобана своего сереба — не считано. А что нынче в городе заваривается? Купеческая смута. — Я выдержал паузу. — Складывается одно к одному, воевода. Тот, кого я ищу и есть Лобан, а серебро то — на смуту топливо. И не его это серебро.
В избе стало тихо. Путята медленно опустил чашу.
— Твою мать, — проговорил он. — А ведь сходится.
— Сходится. — Я кивнул. — Я его, конечно, не за руку поймал. Может, ещё и ошибаюсь, но больно уж ладно ложится и пока другого не всплыло — я на Лобана думаю.
Волк хмыкнул, потёр щетину.
— Стало быть, мы всё это время вокруг него круги нарезали, — сказал он. — А он в середине сидел.
— В самой середине, — согласился я.
Я молчал, глядел на свечу.
Тупик выходил знатный. С какой стороны ни зайди — стена. Законом нельзя: Лобан сам себе закон. Силой нельзя: половина стражи его, будет бойня. Купить нельзя: он богаче нас всех, вместе взятых.
А я всё вертел это в голове, так и эдак, и упирался в казну.
Вот что не давало покоя. Вся сила Лобана — на чужом серебре зиждется. То что оно чужое я уверен. Свое серебро сундуками по ночам таскать не будешь. Значит пока казна при нём — он крепок, неуязвим, всесилен. Но стоит казне пропасть…
И тут в голове щёлкнуло.
Сила его — она же и слабость. Всё, что делает Лобана неприступным, обернётся против него в тот самый миг, как исчезнут сундуки, потому что он за них в ответе.
Я поднял голову. Трое глядели на меня.
— Законом его не взять, — сказал я тихо. — Это я понял. И силой не взять — будет бойня, и мы в ней ляжем первыми. — Я обвёл их взглядом. — Значит, будем брать иначе.
— Иначе — это как? — Путята подался вперёд.
— По-воровски.
Воевода нахмурился. Волк с Бесом переглянулись.
— Гляди сам. — Я оперся о стол. — Купцы видели, как Лобан ночью серебро с лодки принимал да ещё и целыми сундуками. А теперь помысли: на что человеку, у которого своего серебра куры не клюют, ещё сундуки? Да ещё и тайком?
Путята пожевал губами и не нашёлся что ответить.
— Незачем, — ответил я за него. — Стало быть, серебро чужое. Ему его дали и он с ним что-то творит. Например раздаёт кому надо, чтобы город мутить. Значит, у нашего серебра есть хозяин. А наш Лобан приказчик при казне.
В избе стало тихо.
— А теперь смекайте. — Я понизил голос. — Что будет с приказчиком, если он хозяйскую казну проворонит?
— Голову снимут, — сказал Путята. — За такое не милуют.
— Снимут. А прежде спросят: где серебро? И кинутся искать. Своими не сыщут — позовут подмогу. — Я выпрямился. — Тут-то хозяин из тени и высунется. За своим добром. Вот когда он вылезет — мы обоих и накроем.
Волк первым понял. Оскалился.
— Ты хочешь увести у него это серебро, — проговорил он с азартом.
— Хочу. Обчистим Лобана дочиста. Проснётся поутру — а казны нет. И забьётся наш умник, как карась на песке. Своих подымет. А как поймёт, что своими не сдюжить, — побежит к хозяину.
Бес расплылся в довольной ухмылке. Он такое дело сразу распробовал.
— Красиво, — выдохнул он. — И серебро наше, и главного из норы выкурим.
Путята молчал долго. Глядел из-под насупленных бровей, а в душе его боролись между собой служака, что чтит закон, и битый мужик, что видит: закон тут мёртв.
— Ты понимаешь, что несёшь? — выговорил он наконец. — Ограбить Гордея Лобана. Попадёмся — нас по кускам развесят.
— А другой путь есть? — Я поглядел ему в глаза. — Законный? Чтоб и город спасти, и головы уберечь?
Путята открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд.
— Нету, — выдавил он. — Будь оно проклято, нету.
— Значит, воруем. — Я придвинул свечу, склонился над столом. — Слушайте, как я это вижу. Перво-наперво нам надо…
И осёкся, потому что услышал странный звук. Едва слышный шорох за ставней, под самым окном.
Виду я не подал. Сложил пальцы щепотью, качнул — говорите, мол, дальше, не молчите.
Бес поймал знак на лету и заговорил громче:
— … без верных людей тут никак, воевода. Дело тонкое, абы кого не возьмёшь…
Путята хлопнул глазами, но смекнул. Забубнил в ответ. Волк застыл, и только взгляд его метнулся ко мне.
А я поднялся. Шагнул к окну — вроде глотнуть ночного холодка.
Ещё шаг.
И — рывком.
Рука нырнула за ставню, в темноту, и сомкнулась на чьём-то тощем загривке. Там ойкнуло, забилось, засучило. Я потянул добычу на свет, перехватывая крепче.
— А ну иди сюда, голубчик, — сказал я. — Погостить заглянул? Милости просим.
Глава 10
Добыча оказалась тощей, вертлявой и до боли знакомой.
Я втащил её в избу за шиворот, поставил на свет — и все разом выдохнули, распознав нашего Радко, собственной перепуганной персоной, всего в налипшей на коленки грязи, с соломой в волосах. Глазки его метались по горнице, как две мыши в мышеловке.
— Вот те раз, — сказал я. — А кошка, стало быть, покормлена?
— Кормилец! — Радко всплеснул руками, насколько позволяла моя хватка. — Радость-то какая, свои! А я уж думал — тати, думал, конец Радке. Ты чего ж молчал, что это ты? Я б и не прятался!
— А чего ж ты прятался? — Я не выпускал загривок этого шныря. — Под окном. В грязи. Ночью. Кошку тут искал?
— Каку кошку? — Радко захлопал глазами с видом оскорблённой невинности. — Я шёл! Мимо шёл, по своим делам, тихо-мирно! А тут вижу — свет в окошке, ну и притулился, дай, думаю, дух переведу, ноги-то не казённые. И ничегошеньки я не слыхал, вот те крест! Я ж глухой, кормилец, я на оба уха тугой с малолетства, мне хоть в ухо кричи!
— Глухой, — повторил я с сарказмом.
— Как пень! — истово подтвердил Радко. — Как есть пень глухой!
Путята поднялся с лавки. Достал из-за пояса нож, повертел в толстых пальцах, глянул на лезвие, будто проверяя остроту.
— Глухой, говоришь. — Голос воеводы упал до недоброго. — Оно и славно. Глухому-то помирать не так обидно. Ничего не слыхал, ничего не расскажешь.
Радко проследил за ножом, и остатки краски сползли с его лица.
— Э. Э-э, воевода. — Он засучил ногами в моей руке. — Ты это брось. Ты нож-то убери. Мы ж договоримся, мы ж свои люди…
— В реку его, — обронил Путята, шагнув ближе. — Пока он весь наш разговор по торгу не разнёс. Такие уши, наймит, дырявее решета. Нынче услыхал, завтра продал.
— Не продам! — взвизгнул Радко, забившись всерьёз. — Ой, не продам, вот те крест, вот те другой, вот те икона! Да чтоб мне подавиться, чтоб мне с этого места не сойти! Я нем! Я нем как рыба, как могила, как… как рыба в могиле!
Волк хмыкнул. Бес прятал ухмылку в кулак. А нож в руке Путяты неспешно придвигался к тощей Радковой шее.
И вот тут наш пройдоха понял: шутки кончились.
Нож был уже у самого горла, когда Радко выпалил:
— Я знаю, как влезть к Лобану!
Путята замер. Нож его застыл.