Речной Князь 5 (СИ), стр. 18

— Не могу, — прошептал он. — Не проси, чужак. Назову — мне конец. И тебе, коли услышишь.

— Тебе и так конец. Тебя нынче в петлю сунули, забыл? — Я не отступал. — Имя.

Заговорил Олфер. ОН посообразительней оказался и понял, видать, что деваться им все одно некуда.

— Гордей Лобан.

Позади тяжело брякнуло. Я обернулся. Путята стоял, уронив топор, и его лицо медленно серело. Он опустился на лавку, будто ноги подвели, и заковыристо выругался, словно его огромным весом придавило.

Радко, доселе оплакивавший на полу свою грыжу, разом смолк. Приподнялся на локте и тоже побелел.

— Ой, — сказал он тонко. — Не то имя, кормилец. Не слыхал ты его. И я не слыхал.

Занятная картина. Барыга, которому и петля была нипочём, крестится и шепчет «забудь». Воевода, что час назад мясников голыми руками ломал, сидит серый, как зола. Имя одно, а свалило горницу здоровых мужиков вернее, чем удар под дых.

Я таких людей ещё не встречал. Захотелось поглядеть.

— Гордей Лобан, — сказал я спокойно. — И что ж это за птица, от которой воеводу в краску вогнало?

Путята поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Не тут. — Он мотнул головой на купцов. — У этих языки без костей. Уйдём — всё скажу. А этих забирать надо и пленника вязать пока нам всё дело не разнесли по городу.

Это он правильно сказал, но сперва я хотел кое-что дослушать.

Одна заноза свербела у меня в голове с той минуты, как Местята помянул лодку. Я присел перед ним снова, поймал мутный, бегающий взгляд.

— Погоди с вязками. — Я говорил спокойно и дружелюбно. — Ты мне вот что растолкуй, купец. Дело было ночью. На реке. В глухом месте. — Я выдержал паузу. — А сами-то вы двое что там забыли, посреди ночи, на воде? Звёзды считали? Рыбку удили?

Местята замялся, заёрзал и покосился на Олфера. Тот отвёл глаза, засопел, будто пол разглядывал.

— Ну? — поторопил я. — Что мнётесь, как девки на выданье. Хуже, чем есть, уже не будет.

— Дело у нас было, — выдавил наконец Местята. — Торговое.

— Ночью. Тайком. Дело делали. Вы мне лучше все говорите как есть, иначе я вас еще и за измену возьму.

— Ну… — Суконщик побагровел и задышал чаще. — Ну, товар везли. Сукно моё да Олферову соль. В обход мыта. — Он опустил голову. — Пошлины боярские душат, чужак. Совсем продыху нет. Вот и решили мимо весов проскочить, чтобы серебра сберечь. А тут, вишь, оно как обернулось…

Я откинулся и едва не рассмеялся.

Ну не потеха ли. Мироздание любит такие жестокие, ладно скроенные шутки, с двойным дном. Двое мелких плутов крадутся ночью украсть у казны грош, обжулить мытаря на пару серебрушек. Дело житейское, грешок с напёрсток. И на этом-то мышином промысле нарываются на человека, который крадёт целый город. Пошли обмануть сборщика пошлин, а наткнулись на того, кто обманывает всех разом.

Соль от сукна — от жадности к жадности. Один пожадничал на пошлине, другой на власти и встретились они в темноте, на воде, где никого не бывает. Кроме тех двоих, кому не спалось от корысти.

— Стало быть, — проговорил я, — вы шли своё воровство провернуть, а застукали чужое. Куда крупнее.

— Кто ж знал, — жалобно протянул Местята. — Кто ж знал, что там ОН будет. Мы б в жизни не сунулись. Мы б мимо, тихонько, и всё…

— Да только не смогли мимо, — сказал я. — Жадность не пустила. Серебро увидали — и слюна потекла.

Купец сник, промолчал. Крыть было нечем. Оно ведь всегда так: не нужда губит человека, а лишняя ложка сверх сытости.

Дослушав, я поднялся. Хватит с них исповедей — остальное не для этих ушей.

Купцы сидели на лавке, битые, обмякшие. Спасённые, да только спасённые наполовину. Тот, кто сегодня прислал за ними убийц, завтра пришлёт снова. Оба это понимали — по глазам видел.

— Вот что, торговые люди, — сказал я. — Придут ещё за вами как пить дать. Есть у вас где отсидеться? Схорон верный, чтоб ни одна собака не сыскала?

Местята с Олфером переглянулись. Суконщик развёл руками.

— Да откуда, — Голос его дрогнул. — Родня — вся тут, вся на виду. К кому ни ткнись — всякий знает, где мы да с кем. Спрячемся — а нас за день вынюхают. — Он ссутулился. — Некуда нам. Совсем некуда.

Путята, стоявший у стены, крякнул. Поднял с пола оброненный топор, сунул за пояс.

— Ко мне пойдёте, — сказал он хмуро. — На дружинный двор. Там за тыном, при моих людях, вас никакой Лобан не достанет. Стены крепкие, караул при оружии. Отсидитесь, покуда наймит с этим делом не разберётся.

Купцы уставились на воеводу, как на спасителя. Местята чуть не заплакал от облегчения.

— Благодетель, — просипел он. — Век не забуду…

— Забудешь, забудешь, — оборвал Путята. — Все вы благодарные, покуда за глотку держат. Вставай давай.

— А с этим что? — Бес кивнул на связанного татя, что зыркал волком из угла.

— Этого вязать крепче да с собой. — Я поглядел на пленника. — В яму его, отдельно. Потрошить будем позже — про хозяина своего много чего расскажет.

Тать сплюнул под ноги. Ничего. Все разговариваются, дай срок.

Бугай выдернул верёвку, скрутил мясника без всякой жалости. Тот дёрнулся, зашипел — куда там, под Бугаевой лапой и медведь бы обмяк.

— А дом? — Волк обвёл взглядом разгром — битую утварь, тёмные лужи, мертвецов на полу. — С этими что? В реку?

Я подумал.

В реку — значит, следа не станет, а мне тихо было ни к чему. Пусть лучше сюда придёт стража, найдёт побоище, поднимет шум. Пусть по городу пойдёт молва: у Местяты резня, купцов чуть не порешили. Лобан услышит — и занервничает. Суета врага мне на руку.

— Нет. — Я качнул головой. — Не в реку. Наоборот. Стражу зовите.

Волк приподнял бровь.

— Стражу?

— Её самую. — Я усмехнулся. — Пусть придут, поглядят. Купцов, мол, злодеи вешали, добрые люди отбили. Дом на виду, дело громкое. Чем громче — тем лучше. Лобан сунулся тихо прибрать концы, а выйдет шумно, на весь город. Пущай гадает, чьих рук дело.

— Хитро, — хмыкнул Путята. — Он в тишине работал, а ты ему шум устроишь. — Воевода качнул головой. — Ладно. Стражу кликну из своих, надёжных. Сделают всё как надо, лишнего не вякнут.

— Вот и добро. — Я шагнул к выходу. — Купцов уводи к себе. Татя в яму. А после встречаемся, воевода. Узким кругом. Есть о чём потолковать — про Гордея Лобана.

Мы разошлись в ночь поодиночке. Позади остался тёмный дом с распахнутой калиткой — а к утру о нём загудит весь торг. Пусть гудит. Пусть Лобан ворочается без сна, считая, кто в Устье осмелел настолько, чтоб тронуть его людей.

Мы заглянули в наш дом. Оставили пацанов, чтобы не шлялись где попало и отправились с Волком и Бесом на дружинный двор.

Дружинный двор встретил нас ночным затишьем — только фыркали кони в стойле да похаживал часовой у ворот. Путята провёл нас в дальнюю избу. Свеча на столе горела скупо, роняя тени по бревенчатым стенам.

Сели вчетвером. Я, Волк, Бес да сам воевода.

Путята налил себе из корчаги, выпил, отёр бороду. Помолчал, собираясь.

— Ну, слушай, наймит, про Гордея Лобана. — Он поставил чашу. — Раз уж влез, так знай, во что.

— Слушаю.

— Был он смолоду речным разбойником. Из таких, как вы наймитов, — Воевода усмехнулся невесело. — Только злее да удачливей. Грабил, жёг, топил. А после — поумнел. Понял, что с ножа много не возьмёшь. Осел в городе, взялся за торговлю и пошёл в гору так, что теперь и не подступишься.

— Чем держит?

— А всем. — Путята загнул толстый палец. — Амбары у него по всему низу, зерно в его руках. Голодный год — он цену ломит, город у него с ладони ест. — Загнул второй. — Серебро. Ссужает под рост. Кому надо перехватить деньжат — идёт к Лобану. И бояре идут, и купцы, и, — он поморщился, — свои, дружинные, чего греха таить. Полгорода ему должны. — Третий палец. — А кто должен — тот на крючке. Захочет Лобан — простит долг. Не захочет — по миру пустит. Оттого его и слушают.

Я слушал, укладывая в голове.

— И в страже, стало быть, его люди, — сказал я.