Речной Князь 5 (СИ), стр. 16
— Далеко? — рыкнул воевода.
— Купеческий конец. Бегом — успеем.
Радко, доселе суетившийся над рассыпанным добром, вскинул голову. Понял, чем пахнет, — и лицо его вытянулось.
— Ой. Ой, нет. — Он замотал головой, попятился. — Резать? Кого резать? Куда резать? Люди добрые, вы куда, а я? Я домой! У меня ж это… у меня ж кошка не кормлена. Третий день голодная сидит! Я пойду, а?
— С нами пойдёшь, — сказал я.
— С ва-ами? — Радко аж присел. — Ой, не надо с вами! Куда мне с вами, я ж не воин, я ж торгаш! Я ж крови не выношу, я ж от одного вида в обморок валюсь, шоб я так жил! Отпустите Радку, а? Радко тихонький, Радко дома посидит…
Волк, не тратя слов, сгрёб его за шиворот одной лапищей — как котёнка.
— Пойдёшь, — сказал он. — Отпустим — потом ищи тебя по всем щелям. Ты, птичка, теперь наш.
— Вэй, за что-о… — заскулил Радко, повиснув в Волковой руке. — У меня ж нервы! У меня ж плоскостопие! Я ж бегать не могу, у меня ж стопы плоские, как блины!
— Побежишь, — сказал я. — На плоских побежишь. Всё, хватит выть. Вперёд.
И мы рванули к купеческому концу.
Я впереди. За мной Волк — свободной рукой волочёт Радко, будто мешок. Путята пыхтит следом, но не отстаёт, зажав в руке топор. А Радко, болтаясь в Волковой хватке, тонко подвывает на бегу, поминая то кошку, то плоские стопы, то матушку свою покойную.
Смеркалось. Тени вытягивались, ложились поперёк улиц. Мы неслись через город к воротам Местяты. Только бы успеть.
К дому Местяты мы вылетели, когда сумерки уже загустели.
Высокие ворота, глухой забор, резной конёк на крыше. Богато живет суконщик. Только вот тишина вокруг стояла нехорошая. Мёртвая тишина. Ни лая, ни голоса, ни огонька в оконце. Улица будто затаилась.
Гринька с круглыми глазами вынырнул из-за поленницы напротив.
— Дядька Кормчий, — зашептал он, вцепившись мне в рукав. — Тихо стало. Совсем. Были чужие, у ворот терлись, а потом — шасть внутрь, и всё. Ни звука.
— Молодец. Беги отсюда. — Я отцепил его пальцы. — Домой, к нашим. Скажи Бесу — пусть хватают железо и сюда, к Местяте, бегом. Понял? Лети.
Пацан кивнул и растворился в темноте.
Волк опустил Радко на землю. Тот сполз к тыну, сел, зажал себе рот обеими ладонями — то ли чтоб не заскулить, а может чтоб зубами не стучать.
Мы подошли к воротам.
Волк скользнул вперёд, пригнулся, приник к щели. Замер. Потом качнул рукой у самой земли — гляди, мол. У забора, в тени, что-то тёмное лежало.
Он потрогал и обернулся.
— Псы, — шепнул Волк. — Двое. Тёплые ещё. Крови нет. Языки наружу и слюни. Отравили их, Ярик.
Путята перехватил топор. Лицо у него окаменело.
— Работают серьёзные люди, — процедил он. — Не голытьба.
— Серьёзные, — согласился я и вытащил нож.
Радко у забора тихо застонал сквозь ладони.
Волк толкнул калитку.
Она подалась легко, без скрипа. Даже не заперли за собой, а это значило одно: те, кто внутри, ещё не закончили и уходить не спешили.
За калиткой чернел двор, но во дворе никого не было, зато через окна были видны темные силуэты внутри дома.
— Ждать наших времени нет, — выдохнул я. — Придётся втроем лезть. Готовы?
Путята с Волком переглянулись и кивнули.
Глава 8
Двор мы проскочили так, будто под ногами горела земля. Таиться? К чёрту. Внутри уже разделывали наших купцов.
Волк впечатал пятку в дверь. Створка жалобно крякнула, внутри хрустнуло и она грохнула о стену. Мы ввалились следом.
Щелчок. Время остановилось.
Один замедленный удар сердца. Замри, мгновение, ты прекрасно своей глупостью.
В центре горницы, прямо под балкой, болтался жирный купец. Лицо — цвета переспелой сливы. Глаза вылезли из орбит. Этот толстый придурок так обрадовался нашему шумному появлению, что с перепугу вышиб из-под себя хлипкую табуретку. Мы летели через половину города спасать бесценного свидетеля, а свидетель решил удавиться от радости прямо у нас на глазах. Услужливый мужик.
Мне говорили, что Местята толстый, а Олфер худой. Значит, радостный мужик в петле Местята.
За его дёргающимися ногами, в полумраке, застыла их похоронная команда. Кольчуги тускло блестят, оружие наголо. Никакой суеты и бегающих глазок. На нас зыркали убийцы, которым только что вышибли дверь во время грязной работы. Они смотрели на нас. Мы смотрели на них. Немая сцена.
Расклад — просто сказка. Двое отбитых речников, один запыхавшийся боярский воевода и визжащий барыга против элитных мясников. И всё это под аккомпанемент хрипящего в петле суконщика, который своими судорогами отсчитывал мгновения до нашей общей кончины.
Вдох кончился. Время пошло.
— Радко! Толстого держи! — рявкнул я, выхватывая нож. — За ноги, мать твою, он сейчас удавится!
Радко с диким воплем нырнул под радостного висельника. Вцепился в жирные ляжки, поднатужился, попытался поднять… и оторвался от пола, повиснув на купце, как гирька на весах. Толстый, совершенно не оценив заботы, от души заехал спасителю пяткой в ухо.
— Мамочка, за шо мне это! — заголосил Радко, болтаясь маятником вместе с суконщиком. — Он же железный! Не брыкайся, гад, я тебе жизнь спасаю! У меня сейчас грыжа лопнет!
Но слушать его было некому.
Волк с радостным рёвом врубился в строй татей. Путята влетел следом, как сорвавшийся с горы валун, снося первого попавшегося мясника вместе с дубовой лавкой. Хряснуло дерево. Зазвенела сталь. Горница превратилась в мясорубку.
А я смотрел в угол.
Там, над избитым Олфером, самый расторопный из чистильщиков уже заносил клинок. Умный, паскуда. Решил добить заказ, пока мы вязнем в драке у дверей. Почти жаль убивать таких сообразительных.
Я рванул наперерез, на ходу подхватывая со стола глиняный кувшин.
Кувшин я запустил чистильщику в затылок. Убить я его не планировал даже. Куда мне. Задача была сбить с руки. Топор, что уже падал на Олферову седую голову, вильнул и вошёл в половицу рядом. Щепки брызнули. Связанный Олфер шарахнулся в сторону и замычал в кляп.
Чистильщик обернулся. Глиняные черепки сыпались с его плеч, а на роже не было ни злости, ни удивления. Так глядит мясник на муху, что села на тушу. Мелкая помеха, которую он сейчас смахнёт.
Плохо дело.
— Ну здорово, — сказал я, пятясь. — Ты, я гляжу, занятой. Может, зайду попозже?
Он не ответил. Шагнул на меня, перехватывая топор поудобнее, и я понял: в честную этот меня сложит вдвое и не вспотеет. Драться с ним — всё одно что кулаком реку остановить.
Значит, не драться, а мешать.
Я схватил со стола деревянную миску, что подвернулось под руку, и метнул ему в лицо. Он мотнул головой, миска ушла в сторону. За миской полетел горшок. За горшком — ковш. Я хватал и швырял всё подряд, не давая ему толком замахнуться
— Стой смирно, вражина! — рявкнул я, запуская в него солонкой. — Дай хоть попаду разок!
Он пёр сквозь этот дождь, огрызаясь топором. Раз лезвие свистнуло у самого уха — я отшатнулся, налетел на лавку, чуть не сел на пол. Смахнул лавку под ноги ему. Чистильщик перешагнул, не глядя. Хорош, сволочь. Слишком хорош.
За спиной у меня ревела своя буря.
Волк рубился как одержимый — топор мелькал, кто-то уже сползал по стене, оставляя тёмный след. Путята орудовал своим, крякая, и его ругань перекрывала лязг:
— Куда прёшь, падаль! На, отведай! Кислое⁈
Но их было мало, а тех — много, и лезли вражины слаженно, стеной. Я видел краем глаза: Волку рассадили плечо, Путята пятился, отбиваясь сразу от двоих. Плохо. Всем нам плохо.
А под потолком всё качался Местята с Радком на ногах.
— Помоги-и-ите! — верещал багровый Радко, обвивший купца, как шмель тычину. — Люди добрые, он щас лопнет, и я с ним! Кормилец, руби верёвку, руби-и! Только не меня, меня не надо!
Помочь ему было некому. Мне бы самому уцелеть.
Чистильщик достал-таки меня — плашмя, вскользь, по рёбрам, но так, что в глазах потемнело и дых перехватило. Я отлетел к стене, хватая воздух. Он шагнул добить.