Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 38

Альбина долго, не мигая, смотрела на холст. Ее идеальный мир, бережно выстроенный в тиши элитных московских интерьеров, дач и спецраспределителей, дал глубокую трещину.

— Почему это так мрачно, Костя? — шепотом спросила она, и в ее голосе вместо прежней настороженности послышалась глубокая растерянность. — Разве наша жизнь — это грязные бараки и селедка? Зачем показывать такое иностранцам? Ведь они подумают, что мы только так и живем…

— Милая, настоящий художник не может врать, — тихо ответил Стрелец, разглядывая фактурные мазки. — Реальность для него — это боль. Неприкрытая правда Лианозова, где он обитает. Пейзаж, который видит вокруг себя каждый день. Понимаешь? Народные и заслуженные изображают то, как это должно выглядеть в гипотетическом общественном идеале. А эти люди пишут то, что есть здесь и сейчас. И потом, я не думаю, что он писал это для иностранцев. Просто дома ему не дают выставляться. А живопись, как и литература, как любое искусство, требует зрителя…

Они прошли дальше, туда, где висела графика Ильи Кабакова. На белых листах были изображены дурацкие бытовые предметы — чайники, терки, сломанные стулья, — снабженные странными, абсурдными текстами-комментариями на русском языке, воспроизводящими коммунальные склоки: «Чья это терка?», «Николай Петрович, вы не брали мой таз?». Французы стояли перед этими работами с каталогами в руках, пытаясь постичь сложную метафизику советского коммунального быта. Впрочем, для выросшей в номенклатурной семье Альбины эти фразы были не меньшей экзотикой.

Внезапно из-за спины послышался мягкий, бархатный женский голос с характерным раскатистым «р»:

— Я слышала, вы говорите по-русски? Из посольских?

Стрелец обернулся. Перед ними стояла Дина Вьерни собственной персоной. Она держала в руке бокал с шампанским и смотрела на них, тепло улыбаясь.

— Добрый день, мадам Вьерни. Да, мы действительно москвичи, сейчас работаем в Бонне. Приехали в Париж на пару дней. Я — Константин, а это моя супруга Альбина. Выставка… потрясающая. Она, несомненно, войдет в историю, — сказав это, Стрелец ни на йоту не покривил душой.

— Значит, из Бонна… — задумчиво произнесла она и протянула советнику визитку. — В следующий раз, когда будете в Париже, непременно позвоните. Эти картины — они ведь как вирус. Если один раз впустил в голову, прежним уже не станешь. Буду рада стать вашим гидом в мире искусства.

Стрелец не на шутку задумался над тем, что же могло означать подобное приглашение, но свою визитку протянул в ответ. «Придется упомянуть об этом эпизоде в отчете Кузнецову», — отметил он и мысленно усмехнулся.

Когда они вернулись на набережную, советнику показалось, что он уже видел следовавшего за ними мужчину в клешах и облегающей трикотажной рубашке идиотского сиреневого цвета.

Стрелец стоял у окна гостиничного номера в «Hôtel de Crillon», сжимая в руке чашку остывающего кофе. Солнце, еще вчера казавшееся ласковым и праздничным, сегодня с трудом пробивалось сквозь сизую дымку, что совсем не радовало. На столе, то и дело прерываясь от статического треска, надрывался транзисторный приемник «Grundig».

— … катастрофа на Международном авиасалоне в Ле-Бурже, — глотая окончания, взволнованно выдавал французский диктор. — Советский сверхзвуковой лайнер Ту-144, выполнявший демонстрационный полет, при выходе из крутого пике разрушился в воздухе и рухнул на жилые кварталы городка Гуссенвиль. Около пятнадцати домов полностью уничтожено. На данный момент подтверждена гибель всех шести членов экипажа, включая командира корабля летчика-испытателя Михаила Козлова. Число жертв среди гражданского населения уточняется. Очевидцы заявляют, что в небе перед крушением находился французский истребитель «Мираж». Министерство обороны Франции пока отказывается от комментариев.

— Стрелец медленно закрыл глаза. Как человек из будущего, он, конечно, знал об этой трагедии. В его учебниках истории крушение «Советского Конкорда» в семьдесят третьем году было зафиксировано как точка невозврата для всей отечественной сверхзвуковой гражданской авиации. Но одно дело — сухие строчки параграфов, и совсем другое — видеть, как над Парижем поднимается столб черного дыма.

— В дверь номера настойчиво постучали. Советник, не спрашивая, распахнул ее. На пороге стоял тот самый парень в сиреневой рубашке, который так бездарно вел их по городу.

— Что-то забыли в нашем номере, молодой человек? — холодно поинтересовался Стрелец.

— Константин Иванович Басов? — не обращая внимания на колкость, хрипло произнес нежданный визитер. — Ваш коллега из Бонна, товарищ Кузнецов ждет на защищенной линии нашего торгпредства. Машина внизу.

Альбина, стоявшая у зеркала, испуганно обернулась и выронила помаду. Стрелец посмотрел на нее и мягко, но твердо кивнул, показывая, что все под контролем.

— Ну вот, милая, похоже романтический Париж закончился, и нас ждут трудовые будни, — хрипло произнес он. — В крайнем случае, я перезвоню тебе из торгпредства. Боюсь, но придется скорректировать программу.

— Господи, Костя, в кои-то веки дали неделю отпуска! — расстроенно воскликнула Альбина. — Неужели во всем Париже не нашлось другого специалиста твоего уровня⁈

— Как видишь! — развел он руками.

В торгпредстве царила настоящая паника. Никто толком не знал, что именно произошло и сколько людей погибло. От неизвестности нервозность нарастала с силой цунами. Секретари не успевали отвечать на звонки из Москвы и редакций западных газет. Наиболее пронырливые репортеры уже суетились около здания, цепляясь к каждому, кто входил и выходил из него.

В кабинете торгпреда Анциферова советника уже ждали. Коротко поздоровавшись со всеми и дождавшись, пока посторонние выйдут, он набрал Кузнецова.

— Игорь, только не говори, что катастрофа в Ле-Бурже — не единственное, что сегодня случилось, — вместо приветствия бросил он в трубку.

— Сплюнь, — хмуро ответил полковник. — Ты мне нужен как раз по поводу самолета.

— Я?..

— Ты! Тебе предстоит включиться в работу прямо сейчас.

— Не понял?

— Ну что здесь непонятного? От тебя ждут результата…

— Игорь, я политсоветник из Бонна, — рассудительно ответил Стрелец. — При всем уважении, Ле-Бурже — это территория Франции, а Ту-144 — объект Министерства авиационной промышленности. В Париже есть целое посольство, торгпредство, огромная легальная резидентура, военный атташе, в конце концов. Почему я? Абсолютно для всех я здесь чужой.

В трубке повисло долгое, напряженное молчание. В Бонне Кузнецов со скрипом отодвинул кресло и, судя по характерному щелчку, прикурил.

— Вот именно поэтому, Костя. Именно потому, что ты там — чужой, — с нажимом произнес полковник. — К сожалению, даже по линии спецсвязи я не могу сказать тебе всего.

— Ты полагаешь, это не случайность? — тихо спросил советник.

— Я ничего не думаю по этому поводу, не имею достаточной информации, чтобы делать выводы. Но в Москве сомневаются… С трудом верят в подобные совпадения. Там хотят услышать мнение со стороны. Твое мнение, — подчеркнул полковник.

— Подожди! Появились основания не доверять коллегам во Франции? — уточнил Стрелец.

— Нет. Пока нет. Но они под плотным колпаком. Как ты понимаешь, французские спецслужбы тоже не в шапку спят. Не хотелось бы, чтобы в конечном итоге из нас сделали еще и козла отпущения.

— А я, значит, просто мессия: приду и спасу советскую дипмиссию в Париже, а заодно и весь наш авиапром. Палочку только волшебную дома забыл. Отдал Татке поиграть! — Стрелец испытывал крайнюю степень раздражения.

Торгпред Анциферов, внимательно прислушивавшийся к словам Стрельца, пошел красными пятнами. Если на том конце провода заговорили о недоверии — жди беды: посыплются головы, начнутся проверки и срочные отзывы в Москву. Меньше всего в этот момент ему хотелось терять такое престижное и блатное место.

Тем временем советник продолжал телефонный разговор.

— После того как ты спас ситуацию с подаренным Генсеку «Мерседесом», вывел на чистую воду Ледниковых, — Кузнецов не обратил внимания на протест советника, — твои ставки в Москве резко выросли. А твой «свежий взгляд» стал серьезным аргументом!