Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 37

Поезд ритмично постукивал на стыках, приближаясь к бельгийской границе. В купе горел лишь мягкий, приглушенный свет латунного бра. Альбина положила голову мужу на плечо. Ритм «Норд-Экспресса» действовал на нее умиротворяюще. За окном набирала силу европейская ночь.

Глава 15

ГЛАВА 15

КАТАСТРОФА

Прогулки по Парижу образца тысяча девятьсот семьдесят третьего года пьянили Стрельца. Это было так непохоже на все, что он видел до этого. Знакомые по прошлой жизни места выглядели неузнаваемыми, даже порой казались призрачными. Его аналитический ум человека из будущего то и дело включал режим сравнения, сопоставляя этот, еще не затронутый глобализацией, очень аутентичный Париж семидесятых с тем глянцевым мегаполисом из его воспоминаний.

Здесь не было засилья пластиковых вывесок, люди не прятали глаза в экраны смартфонов, а газетные киоски пестрели настоящими, пахнущими типографской краской разворотами Le Monde и Le Figaro. На первых полосах выделялись заголовки о грядущих премьерах авиасалона в Ле-Бурже, который открылся накануне и стал главным событием текущего момента.

Стрелец почувствовал легкое напряжение, какой-то внутренний спазм, но не придал этому особого значения. В конце концов, сегодня он был не политическим советником Басовым. Сегодня он был просто мужчиной, который показывал Париж красивой женщине. В белом льняном костюме и легкой шляпе он органично вписался в городской пейзаж. Специфическая фактура льна придавала его тщательно продуманному облику необходимую, чисто французскую степень небрежности.

Альбина переживала абсолютный восторг. Ей не хотелось ни в музеи, ни в соборы — больше всего нравилось бродить по прекрасным улицам без всякой цели и любоваться этим удивительным городом.

Городом, в котором все вертелось вокруг человека, его настроений, эмоций и желаний. За тесными столиками открытых веранд сидели парижане и, не стесняясь, разглядывали прохожих, а Альбине, наоборот, нравилось незаметно наблюдать за ними. Она пыталась угадать, что связывает людей, оказавшихся в одной компании.

Друзья? Любовники? Коллеги? Коммерсанты или люди свободных профессий? Только политиков и чиновников она отличала с ходу: в их облике сквозило нечто интернациональное, присущее всем претендентам на власть, независимо от рангов, стран и континентов. Ей даже захотелось поспорить с мужем, «кто есть кто», но она вовремя вспомнила о его привычке доводить все до логического конца и побоялась, что в азарте он пойдет уточнять ответы у самих незнакомцев.

Когда солнце припекало слишком сильно, они прятались в тени раскидистых платанов. Из распахнутых дверей бистро тянулся горьковатый шлейф крепкого кофе, сигаретного дыма и дорогого парфюма. Те, кто хотел быть ближе к природе, устраивались прямо на траве в парках у фонтанов. Люди любовались городом, собой и друг другом. Париж, как никакой другой мегаполис, казался ей вызывающе, оглушительно свободным.

Они шли, взявшись за руки, по бульвару Сен-Жермен. На Альбине было легкое открытое платье в мелкий цветочек, которое она забросила в чемодан в самый последний момент, и изящные лодочки на невысоком каблуке-рюмочке. Ее страхи насчет «выглядеть легкомысленно» рассеялись в первые же минуты, стоило им выйти из отеля. Париж носил носил разное — в том числе и весьма откровенное, причем без малейшего стеснения. Француженки, смеясь, подставляли лица теплому майскому солнцу и чувствовали себя так, словно весь этот огромный, залитый светом мир принадлежал исключительно им.

— Костик, взгляни на то заведение! — Альбина восторженно потянула его за рукав, указывая на «Café de Flore». — Кажется, его любили Сартр и Симона де Бовуар. Как думаешь, может, зайдем?

— Непременно, милая, — улыбнулся Стрелец, легонько сжав ее пальцы. — Только позже. А сейчас давай свернем в те переулки. Мне кажется, настоящий Париж прячется именно там.

Они перешли с шумного бульвара на тихую, вымощенную старой брусчаткой улицу Жакоб. Гул машин мгновенно затих, уступив место ленивому цоканью каблуков и шороху листвы в скрытых от посторонних двориках. Это был квартал антикваров и букинистов. В витринах небольших частных галерей мирно соседствовали причудливые африканские маски и хрупкие фарфоровые фигурки, в глубине можно было различить целые библиотеки старинных книг. Да чего здесь только не было!

У дома под номером тридцать шесть внимание Стрельца привлекло необычное оживление. Перед входом в небольшую галерею толпилась искушенная парижская публика: богемного вида мужчины и дамы в эксцентричных очках и строгом мини. Волею случая ноги сами привели их в галерею Дины Вьерни. «Не может быть! — подумал Стрелец. — Неужели это та самая знаменитая выставка советского авангарда, про которую нам с сестрой рассказывала мама? Когда же она проходила?»

— Милая, подожди минуточку, — стараясь не выдать охватившее его волнение, обратился он к жене. — Пойду взгляну, что там за праздник.

На лаконичной черно-белой афише с автопортретом Ильи Кабакова было написано: «Avant-Garde Russe — Moscou 73» / «Русский авангард — Москва 73». Чуть ниже значилось имя владелицы и адрес. «В точку!» — обрадовался Стрелец.

Им крупно повезло. Это была не просто выставка, а эпохальное событие, о котором в его времени напишут в учебниках по искусствоведению. Муза скульптора Аристида Майоля, участница французского Сопротивления и страстный коллекционер Дина Вьерни совершила невозможное. Через дипломатические каналы и личные связи она сумела вывезти из СССР работы художников-нонконформистов — тех самых, кого на родине исключали из Союза художников, объявляли «тунеядцами» и принудительно лечили в психбольницах. И прямо сейчас они с Альбиной становились свидетелями этой европейской премьеры советского андеграунда.

— Кажется, мы просто не можем пройти мимо, — Стрелец увлек жену за собой. — Это уникальный шанс увидеть то, что дома нам никогда не покажут.

— Костик, а нам… нам как сотрудникам посольства можно? — она замялась, настороженно оглядываясь по сторонам. — Вдруг кто-то из конторских караулит? Серафима Павловна предупреждала, что за всеми нашими в Париже пристально присматривают.

— Ну, знаешь, если всего бояться, то жизнь пролетит мимо, и не заметишь, — весело подмигнул он ей. — Лучше сделать и пожалеть, чем потом кусать локти.

— Конечно, кто бы сомневался, что ты ответишь именно так! — не стала сопротивляться жена.

— Милая, мы с тобой простые туристы. Наша работа — ходить по выставкам и вернисажам…

— … и мы не несем никакой ответственности за то, что подготовили организаторы, — продолжила она фразу за мужа и радостно рассмеялась. — Эх, была не была!

Внутри царила атмосфера рафинированного интеллектуального превосходства. Парижане переходили от холста к холсту, вполголоса обмениваясь экспрессивными репликами: «Немыслимо!», «Великолепно!», «Мощно!». Среди гостей Стрелец заметил ведущих арт-критиков из журналов L’Œil и Art Press — их лица он помнил по энциклопедиям будущего.

Хозяйка галереи Дина Вьерни — невысокая энергичная женщина с волевым лицом, проницательным взглядом и копной роскошных темных волос — стояла в центре зала, окруженная плотным кольцом репортеров. Страстно жестикулируя, она отвечала на вопросы корреспондента Le Monde и то и дело цитировала своих московских друзей — художников-нонконформистов.

Стараясь не привлекать внимания, они медленно пошли вдоль стен. Перед Альбиной открывался совсем другой, неведомый ей советский мир. Здесь не было жизнерадостных доярок, статных сталеваров и монументальных портретов вождей.

Они остановились перед картиной Оскара Рабина. На фоне мрачного полуабстрактного городского пейзажа выделялась страница из советского паспорта. Это был яростный крик, манифест отчаяния художника, которому не нашлось применения в жизни страны. «Место смерти под забором?.. В Израиле?» — читалось на страничке художественного паспорта. Картина окажется пророческой, через пять лет Рабина лишат советского гражданства и отберут у него паспорт СССР. Стрелец вспомнил о том, что семья Никиты Сергеевича Хрущева в конце концов заказала памятник вождю у гонимого и отрицаемого им при жизни Эрнста Неизвестного. Памятник, кстати, получился отличный. Но рассказать жене об этом — как, впрочем, и о многом другом — Стрелец не мог.