Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 27

Глава 11

ГЛАВА 11

ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР С БУДУЩИМ КАНЦЛЕРОМ

Леонид Ильич Брежнев стоял у высокого окна, автоматически поглаживая пальцами тяжелую, расшитую золотом штору. Напряжение многочасовых дискуссий с канцлером Брандтом давало о себе знать, но Генсек испытывал сдержанный подъем. Да, пришлось пойти на уступки, и этот компромисс не вызывал у него радости. Однако новая восточная политика Бонна открывала для Советского Союза колоссальные перспективы: доступ к передовым европейским технологиям, строительство трансконтинентального газопровода и, что самое главное, многомиллиардные немецкие кредиты.

Генсек понимал, что свою часть работы он выполнил и привезет в Москву политическое согласие сторон на углубление экономических связей. Взамен Федеративная Республика добилась согласия СССР на распространение действия нового соглашения на Западный Берлин и получила молчаливое разрешение на репатриацию советских немцев. Стремясь избежать недовольства внутри Политбюро, Брежнев настаивал на максимально завуалированных формулировках. Он постоянно апеллировал к Московскому договору и Четырехстороннему соглашению, хотя по факту выходило, что экономическая, техническая и культурная жизнь Западного Берлина переходит под протекторат ФРГ. Такой вот компромисс.

Леонид Ильич отдавал себе отчет: на Старой площади не дураки сидят, и кто-то — Генсек даже знал кто — непременно обратит внимание на это обстоятельство. Но к тому времени будет уже поздно, а колоссальные объемы немецких кредитов заткнут рот любым оппонентам. Во всяком случае, на первых порах.

На самом деле Брежнева беспокоило совсем другое. Будучи признанным мастером политических комбинаций и аппаратных интриг, он совершенно не понимал, как правильно распорядиться привлеченными ресурсами. В экономике у него не было ни глубоких знаний, ни практического опыта. Это пугало и настораживало, потому что цена ошибки была слишком велика. Пользуясь уникальным историческим шансом, страну требовалось виртуозно провести между струйками дождя. Если бы все зависело только от его воли, он оставался бы спокоен. Но безоговорочно довериться огромному бюрократическому аппарату Генсек не мог. Нужно было искать опору в специалистах. Но где найти таких людей — оставалось большим вопросом.

— Леонид Ильич, — негромко произнес вошедший в зал посол Истомин. — Пора выдвигаться. — Через полчаса вас ждут во дворце федерального канцлера. Звонил Бар, просил передать, что Шмидт уже там.

Брежнев обернулся. Его знаменитые кустистые брови сошлись к переносице.

— Шмидт?

— Министр финансов, — на всякий случай уточнил Истомин.

— Да знаю я. Тот самый суровый парень из Гамбурга, который боится продешевить?

— Он самый, Леонид Ильич, — кивнул глава советской дипмиссии. — Социал-демократы называют его «повелителем инфляции», а за острый язык — «Шмидт-Шнауце». Хотя есть и другое прозвище, «Шмидт-Ротмистр» — он ведь воевал на Восточном фронте. Человек, для которого логика текущего момента превыше эмоций и геополитических перспектив в отдаленном будущем. Во всяком случае, на первый взгляд.

— На первый взгляд, говоришь? — Брежнев пристально посмотрел на собеседника. — Вот это мы и проверим сегодня вечером.

— Для нас он — ключевое препятствие, — уточнил Истомин. — Брандт дает политическое благословение, но ключи от казны и кредитов в кармане у этого артиллериста.

— Артиллерист, значит? — Брежнев усмехнулся, поправил узел темно-синего галстука и подмигнул послу. — Ну, артиллериста мы поймем. Поехали, Алексей Федорович, посмотрим на этого немецкого казначея. И молодого своего возьми, на всякий случай.

— Кого? — не понял Истомин.

— Советника, которого ты ко мне в Москву присылал. Находчивый парень. Пусть рядом постоит, может пригодится.

Резиденция федерального канцлера располагалась на самом берегу Рейна — во дворце Шаумбург. Это элегантное неоклассическое здание XIX века скрывалось в глубине Английского парка, в окружении вековых деревьев.

Первоначально вилла принадлежала текстильному фабриканту Вильгельму Лешигку, сколотившему капитал в США, и так и называлась — вилла Лешигка. Позже, после смерти промышленника, здание выкупил принц Адольф Шаумбург-Липпе. Он основательно расширил и перестроил усадьбу, превратив ее в роскошный дворец, который мы знаем сегодня. В тридцать девятом году здание заняла немецкая армия, а после Второй мировой войны его короткое время использовали бельгийские оккупационные войска. Так продолжалось до тех пор, пока в сорок девятом году первый канцлер Федеративной Республики Конрад Аденауэр не выбрал этот дворец в качестве своей резиденции.

Во дворце Шаумбург Брежнева встречали с особыми почестями. Первый, исторический визит советского лидера должен был запомниться ему со всех сторон. Канцлер Брандт лично ждал Леонида Ильича на площади перед резиденцией. На плацу замер почетный караул Бундесвера, торжественно звучали гимны двух стран, а сотни журналистов без устали щелкали затворами фотокамер.

«Вот они — публичные результаты новой восточной политики!» — с гордостью подумал Брандт, пожимая руку советскому партнеру.

«Программа мира» в действии! — удовлетворенно отметил про себя Генсек, глядя в глаза немецкому канцлеру.

Когда официальная часть была окончена, Брандт пригласил кремлевского гостя в канцлерское бунгало — легкую конструкцию из стекла и стали, возведенную по проекту Зепа Руфа в середине шестидесятых. Элегантное модернистское здание в глубине парка служило официальной резиденцией главы правительства. Брандт умело использовал архитектурный контраст, чтобы перевести сложные переговоры в неформальное русло и создать доверительную атмосферу «без галстуков». Он тонко чувствовал эмоциональную, порывистую натуру Леонида Ильича и стремился выжать максимум из этого визита.

— Господин Генеральный секретарь, позвольте представить вам человека, который считает каждый пфенниг в нашей республике, но делает это с истинно государственной мудростью, — произнес Брандт.

Переводчик Виктор Суходрев мгновенно и тихо, у самого уха Брежнева, повторил сказанное.

— Министр финансов Гельмут Шмидт, — закончил канцлер, помня о достигнутой накануне договоренности. — Пора вам познакомиться лично.

Шмидт сдержанно кивнул. Он не собирался идти на неоправданный риск: его главной целью оставалось обуздание инфляции и Западный Берлин, а к «новым друзьям» Германии он по-прежнему испытывал глубокие и противоречивые чувства.

Брежнев не стал скромничать. Он обхватил ладонь министра обеими руками, тепло, по-русски удерживая ее чуть дольше, чем того требовал строгий боннский протокол.

— Рад, очень рад, господин Шмидт, — слегка в нос произнес Брежнев, в упор глядя на немца. — Много о вас слышал. Меморандум ваш читал. Говорят, вы упрямый человек. Я тоже упрямый. Значит, найдем общий язык. Не хотите закурить?

Брежнев знал, что Шмидт, как, впрочем, и большинство политиков того времени, был заядлым курильщиком. Леонид Ильич вытащил из кармана домашнюю заготовку — пачку любимых ментоловых сигарет министра финансов, марки Reyno.

— Вот уже не думал, что советский Генсек тоже любит ментоловые сигареты! — воскликнул польщенный Шмидт после первой пары затяжек.

— Если честно, — усмехнулся в ответ Брежнев, — этот ваш мятный табак — редкая гадость, но чего не сделаешь, чтобы проявить уважение к хорошему человеку…

Собеседники рассмеялись. Лед был сломан.

— Леонид! — Брежнев повторно протянул руку.

— Гельмут! — Шмидт крепко ответил на рукопожатие, и его настороженность мгновенно улетучилась.

— Ты ведь воевал, Гельмут? — прямо, на «ты», без дипломатических экивоков спросил Брежнев, затянувшись в очередной раз.

— Воевал, — спокойно ответил Шмидт. — На Восточном фронте, под Ленинградом. Потом в Арденнах. Попал в плен к британцам.

— Я тоже. Всю войну прошел. Закончил в Праге. Генерал-майором.

— Не хотелось бы, чтобы подобное когда-нибудь повторилось, — тихо заметил немец.