Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 26

Стрельцу показалось, что он услышал звук поцелуя. Советник подумал о том, что не переживет, если дед, даже не зная, что перед ним собственный внук, застукает его на месте преступления. Стараясь ступать как можно тише, он направился в противоположный конец коридора.

Саммит саммитом, но текущие дела требовали неотложного внимания полковника Кузнецова. В комнате без окон, находящейся под круглосуточной охраной, его ждал Юрий Антонович Ледников. Все процессуальные формальности были соблюдены, и оба шпиона уже дали признательные показания. Однако Игорь Прокопьевич хотел разобраться для себя лично: как такой выдающийся специалист, фронтовик, блестящий ум и светило советской дипломатии мог совершить столь глупый и бессмысленный поступок? Одно он понимал точно: весь сыр-бор разгорелся вовсе не из-за денег.

Кузнецов спустился в подвал. Дежуривший в этот момент лейтенант Сазонов встретил его по всей форме.

— Сазонов, не ори, и так голова кругом от обилия людей… Влиятельных и требовательных, — махнул рукой полковник. — Ну что тут у тебя? Как гости себя ведут?

— Марфа Григорьевна бесчинствует, — доложил молодой офицер.

— Это как раз не удивляет, — пробормотал Кузнецов. — А что сам?

— Юрий Антонович сидит молча, от еды отказался. Выпил только немного воды. У меня сложилось впечатление, что он не до конца понимает всю тяжесть ситуации, в которую попал.

— Открой мне Ледникова, — приказал полковник.

Сазонов согласно кивнул, выбрал нужный ключ и уверенно шагнул к помещению в конце коридора. Услышав лязг поворачивающегося механизма, Марфа Григорьевна c новой силой начала колотить в дверь собственной темницы. Лейтенант вопросительно посмотрел на резидента.

— Да ну ее, — буркнул полковник. — Пусть беснуется. Наверху все равно ничего не слышно. Через два дня полетит лебедушка на Родину, которую променяла… По большому счету, на ничто.

Дождавшись, когда дежурный откроет замок, Кузнецов зашел в импровизированную камеру, где заперли Ледникова. Тусклая лампочка едва освещала небольшое пространство. Юрий Антонович сидел на единственном стуле, сцепив пальцы в замок и глядя в одну точку прямо перед собой. Даже в этом унылом полумраке, без галстука и со смятыми манжетами когда-то безупречной белой сорочки, он умудрялся сохранять остатки былого величия.

— Оставьте нас, лейтенант, — не оборачиваясь, бросил полковник.

Дверь за спиной Кузнецова захлопнулась. Он не спеша огляделся, достал из кармана пачку Marlboro и зажигалку. Протянул Ледникову.

— Курите, Юрий Антонович, — в голосе полковника отсутствовали эмоции. — Через пару дней про американский табак вам придется забыть навсегда.

Ледников будто вынырнул из омута. Он растерянно посмотрел на полковника, на протянутую пачку сигарет, затем — на свои собственные руки.

— Сказать по правде, — продолжал Кузнецов, — кого-кого, но вас в этом месте и в этой роли я мог представить в последнюю очередь. Что же пошло не так, Юрий Антонович?

— Свои показания я уже подписал, — Ледников даже не потянулся к сигаретам. — Можете отправлять меня в Москву первым же спецрейсом. Я готов ответить по всей строгости советского закона.

— Полно вам, Юрий Антонович. Процессуальная бумага для трибунала — это одно. Меня интересует другое. Мы ведь с вами не первый год знакомы. Вы прошли всю войну, вытаскивали сложнейшие переговоры в Женеве и Нью-Йорке. Ваш аналитический ум — это национальное достояние, черт меня дери! И вдруг — такая дешевая, топорная схема. Неужели вы не думали, что вас просчитают на раз-два? Советская контрразведка, как и советская дипломатия, — это не фунт изюма!

Ледников едва заметно усмехнулся и снова перевел взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Пожалуй, я погорячился, отказавшись от сигарет.

Полковник протянул ему пачку и щелкнул бензиновой зажигалкой.

— Просчитают… Не просчитают… Конечно, понимал. Я ведь сам когда-то помогал составлять инструкции по безопасности для дипломатического корпуса.

— Тогда зачем⁈ — Кузнецов подался вперед. — Из-за денег? Не смешите, не поверю. У вас госдача, спецраспределитель, оклад в валюте, казенная машина, валютные суточные. Уважение. Карьерные перспективы. Ваша Марфа Григорьевна ни в чем не знала отказа, из заграничных командировок чемоданами шмотки везла. Что вы надеялись получить взамен?

— Деньги… — Ледников выговорил это слово с таким глубоким презрением, что полковник невольно отстранился. — Если бы все в этом мире измерялось грязными бумажками, Игорь Прокопьевич, жить было бы гораздо проще. На деньги мне плевать. Я советский человек и умру советским человеком, пусть даже в подвалах Лефортова.

— Тогда объясните мне, дураку, мотив! — Кузнецов начинал злиться. Как профессионал, он ненавидел пробелы в логике. — Если не шкурный интерес, то что? Вы разочаровались в марксизме-ленинизме?

— Я уже сказал, что умру советским человеком! — Ледников с усилием выдохнул сизый дым, и его голос сорвался на глухой хрип.

— Тогда в чем дело? — настаивал полковник. — Какой черт вас дернул, не считая, конечно, вашей неосмотрительной супруги?

— Амбиции…

— Амбиции? — недоверчиво усмехнулся Кузнецов. — Да вас не в этом, так в следующем году назначили бы послом, а возможно, и замминистра! Какие, к черту, амбиции? Не обманывайте ни себя, ни меня.

Ледников снова жадно затянулся.

— А вы, Игорь Прокопьевич, разве не видите? — еще тише спросил Ледников.

— Что я, по-вашему, должен видеть? — окончательно взъярился Кузнецов.

— Вы — советский резидент — разве не видите, куда нас приведут все эти игры с Западом, — решившись, Ледников даже как-то выпрямился, — сначала мы потеряем ГДР. В Кремле оглянуться не успеют, как Бонн сожрет ее с потрохами. И ваш любимый канцлер будет заседать в Берлине. А семнадцать миллионов восточно-германских немцев пойдут на Запад с протянутой рукой. Потом мы потеряем Венгрию, Прагу и Варшаву. Эти лавочники давно уже крутят носом в поисках выгоды, а все их клятвы гроша ломаного не стоят. А потом… Потом… мы потеряем страну.

— А вы, значит, своим предательством эту страну как раз и спасли бы, так, что ли? — Кузнецов пристально посмотрел в глаза собеседнику. — Детский сад. Юрий Антонович, не нам с вами сомневаться в линии партии. На Старой площади знают, что и как стоит делать. «Программа мира», принятая на XXIV съезде КПСС — это серьезная заявка на мировое лидерство. Кстати, не вы ли ее писали?

— Очнитесь, Игорь Прокопьевич! Какое лидерство? Мы еще можем удержаться в рамках закрытой системы Варшавского договора, но конкурировать с ними… — Юрий Антонович махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, должно было находиться окно. — Никогда! Нас погребет под лавиной индивидуализма и реваншизма!

— Не ожидал услышать от вас такие речи… — Кузнецов даже несколько растерялся.

— Я и сам не ожидал, что мне придется убеждать вас, профессионала высочайшего уровня, в таких элементарных вещах! — горько воскликнул Ледников. — Но, похоже, вся наша партийная элита ослепла в погоне за сиюминутными выгодами.

— Юрий Антонович, поменьше пафоса, — Кузнецов быстро справился с удивлением и вернул лицу жесткое выражение. — Стремление к изоляционизму уже привело к серьезным перекосам в экономике. Ракетами народ не накормишь. Да на одних ракетах и далеко не улетишь. Такую войну выиграли, а люди до сих пор живут скромнее, чем ваши несостоявшиеся новые хозяева. Это мы и пытаемся исправить.

— Да ну их, — махнул рукой Ледников. — Какие они мне хозяева. По большому счету, не справились даже с такой простой задачей, как кадровое назначение на место Истомина. Что они могут⁈

— А может, они просто лучше ориентируются в политической ситуации? Понимают, что политика — это искусство возможного, а не игра в хотелки? — задал риторический вопрос советский резидент.

— Что тут говорить. Сделанного все равно не воротишь. Мне очень жаль, — Ледников открыто посмотрел в глаза полковнику.