Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 28

— Поэтому я здесь, несмотря ни на что, — твердо произнес Брежнев. — Я знаю, у вас далеко не всем это нравится. Но и наши, поверь, не в восторге. Не все понимают, что мир — это не просто слово на транспаранте. Мир — это ежедневный, кропотливый и фанатичный труд.

— Хорошее определение, — согласился Шмидт. В нем крепла уверенность, что с этим русским можно иметь дело.

— У нас остался ряд неразрешенных вопросов, Гельмут. Могу я рассчитывать на тебя? — Брежнев спросил в лоб.

— Можешь, Леонид, — ответил министр и удивился самому себе.

— Тогда за мир во всем мире! — Леонид Ильич жестом подозвал официанта. — И да, Виктор, — Генсек обратился к переводчику. — Где этот советник? Позови-ка его сюда.

— Простите, Леонид Ильич? — не понял Суходрев.

— Советник Истомина, забыл его фамилию… Постой, Басов, кажется… Да, Басов! Позови.

— О, Константин Иванович! — вмешался Шмидт. — Мы знакомы. Отличный специалист. Мыслит неординарно.

— Вот и отлично, — удовлетворенно кивнул Брежнев. — Гельмут, я вот хотел тебя спросить, — решился Леонид Ильич. — У вас, как и у нас, после войны местами камня на камне не осталось. Как так получилось, что сегодня ваши магазины полнее?

Вопрос Леонида Ильича повис в воздухе, заставив переводчика на секунду замереть. Впрочем, тот быстро справился с ситуацией и выдал слова Генсека на немецком слово в слово.

Вилли Брандт, стоявший чуть поодаль с бокалом рейнского вина, дипломатично отвел глаза. Он понимал, что этот разговор далек от протокола, и вмешиваться в него сейчас было бы стратегической ошибкой.

— Это тяжелый вопрос, Леонид, — спокойно, без тени высокомерия ответил Шмидт, аккуратно стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — И на него нет простого ответа. Если я скажу, что все дело исключительно в рыночной экономике и частной инициативе, я погрешу против полноты картины. Вы ведь тоже строили, и строили гигантскими темпами. Государственное регулирование в нашей экономике имеет огромное значение. Это клей, цемент, на котором держится все здание. Но мы пошли другим путем. Мы сделали ставку на то, что экономика должна работать на конкретного человека прямо сейчас, каждый день, а не в умозрительном будущем. Это, пожалуй, первое.

Брежнев внимательно слушал перевод, на его лице отражался неподдельный интерес. Проблема пустых полок в советских магазинах давно перестала быть секретом на Западе. Редкие иностранные корреспонденты, допущенные в Москву, охотно раздували эту сенсацию: в европейских газетах то и дело появлялись снимки бесконечных очередей за самым необходимым. Как бы горько это ни звучало, дефицит ширпотреба становился главной головной болью Генсека. При этом Политбюро упорно продолжало мыслить миллионами тонн чугуна, миллиардами кубометров газа и тысячами тракторов. Но когда сам Леонид Ильич читал закрытые сводки КГБ о настроениях людей, часами стоявших за зимними сапогами или элементарным стиральным порошком, ему становилось не по себе.

— Человек, говоришь… — пробурчал Брежнев. — Так и мы для человека. Мы им — бесплатное жилье, медицину, образование, копеечный хлеб. А им все мало.

В этот момент в дверях бунгало бесшумно появился советник. Он держался уверенно, без той привычной номенклатурной робости, которая часто сквозила в поведении советских чиновников среднего звена перед лицом Генерального секретаря.

— А вот и наш специалист, — оживился Брежнев, ухватившись за появление Басова как за возможность перевести разговор в конкретную плоскость. — Костя, объясню тебе в двух словах, о чем мы тут толкуем. Гельмут говорит, что они ставку на человека сделали. А мы, выходит, на кого? На призраков?

Стрелец вежливо поклонился Шмидту, который приветствовал его едва заметной, уважительной улыбкой, и повернулся к Брежневу.

— Леонид Ильич, господин федеральный министр прав, но лишь отчасти, — спокойно начал он. — Разница не в том, для кого мы строим, а в том, как мы управляем ресурсами. Немецкое «экономическое чудо» господина Эрхарда, плодами которого сейчас пользуется кабинет господина Брандта, основывалось на очень жесткой, прагматичной математике. В Германии частная собственность — это не цель, а инструмент. Они создали систему, где каждый пфенниг должен приносить прибыль здесь и сейчас, а не через пятилетку.

Шмидт с интересом повернулся к советнику. Ему нравился этот дипломат: тот не пытался доказывать преимущества социализма над капитализмом, а говорил на понятном министру языке экономики.

— Мне интересен взгляд на нашу систему с той стороны — из Москвы, — усмехнулся Шмидт.

— Если позволите, Леонид Ильич, — Стрелец посмотрел на Брежнева, запрашивая одобрение, и, получив согласие Генсека, продолжил. — Наша беда в том, что мы заперли колоссальные оборотные средства в тяжелой индустрии и незавершенном строительстве. Мы производим рельсы, чтобы возить руду, из которой мы делаем сталь, чтобы производить новые рельсы. Это замкнутый круг. Германская модель построена на быстрой оборачиваемости капитала. Они насытили внутренний рынок товарами народного потребления, создали мощный потребительский спрос, и уже этот спрос, как локомотив, вытянул за собой тяжелую промышленность, химию и станкостроение. Каждый купленный ботинок, костюм или плюшевый медвежонок немедленно пополняет казну налогами. Мы же не рассматриваем потребление как экономический инструмент, оттого и торговля существует у нас на правах вынужденного рудимента прошлого.

Брежнев нахмурился, постукивая сигаретой по тыльной стороне ладони. Слова советника идеально ложились на его собственные наблюдения. Алексей Косыгин, глава Совета министров, твердил ему примерно то же самое, пытаясь продавить свою экономическую реформу. Но Косыгин требовал автономии предприятий, изменения ценовой политики, фактически — отказа от жесткого партийного контроля. На это Брежнев пойти никак не мог: товарищи по Политбюро сожрали бы его с потрохами и не заметили за такие эксперименты.

— Ты, Костя, умный парень, но идеалист, — с характерным прононсом заметил Леонид Ильич. — Ты мне про рельсы говоришь. А если завтра война? Если американцы со своими ракетами полезут? Нам джинсы вместо танков на фронт отправлять? Тяжелая индустрия — это наш щит. Без него нас раздавят.

— Вот, Леонид, — вмешался в разговор Шмидт. — Ты сам только что назвал вторую причину нашего экономического чуда — минимальные расходы на военные нужды.

— На оборонке, значит, экономите⁈ — с лукавой усмешкой поддел его Брежнев.

— Это ограничение, наложенное на нас по итогам Второй мировой, сыграло свою позитивную роль, — заметил федеральный министр. — Леонид, никто не предлагает отказываться от щита, но сам щит не должен быть настолько тяжелым, чтобы у воина не оставалось сил держать меч, или чтобы он умирал от истощения под его весом.

— А как же социальные программы? — с нажимом спросил Брежнев. — Медицина, школы, университеты, библиотеки. У нас это все бесплатно. Для каждого советского человека.

— Мы в ФРГ тоже тратим огромные деньги на социальные нужды, — не сдавался министр. — Но делаем это за счет высокой эффективности производства и строго в пределах заработанного. Ваши заводы огромны, Леонид, но они потребляют в три раза больше энергии и металла на единицу продукции, чем наши. Вы топите небо. И это — третья причина нашего успеха. Тотальная экономия и бережная оптимизация всех процессов.

Брежнев молчал. Он пристально посмотрел на Стрельца, словно проверяя, сможет ли тот ответить немецкому министру.

— Господин Шмидт, вы правы, — без колебаний произнес советник, не побоявшись принять сторону оппонента. — Наша промышленность действительно весьма ресурсоемкая. И именно поэтому миллиардные кредиты, о которых мы договариваемся, — наш исторический шанс. Мы вольем эти средства в глубокую модернизацию: в передовые немецкие технологии, импортное оборудование, в энергетическую и производственную эффективность.

Шмидт был удовлетворен. Он понял, что в лице советника Басова советский лидер имеет грамотного специалиста, способного перевести политическую волю Кремля в эффективные экономические решения.