Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 25

— Пусть принесут мне еще чашку чая, — попросил он.

Брандт сделал едва заметный жест рукой своим помощникам. Он означал: торопитесь медленно. Канцлер видел, что советскому другу надо дать время на принятие решения. Изучив порывистый характер Леонида Ильича, Брандт был уверен: даже вопреки мнению большинства в Политбюро, Генсек найдет правильный ответ.

Брежнев взял чашку со свежим чаем, сделал глоток и заговорщически посмотрел на Брандта.

— Хорошо, Вилли. Давай так, — тихо, почти конфиденциально произнес Брежнев. — Раздувать эту тему в прессе мы не дадим. Никаких громких заявлений, никаких официальных программ репатриации. Но… я дам личное указание Андропову, КГБ и ОВИРу. Мы начнем выпускать твоих немцев. Тихо. Небольшими группами. Сначала по паре десятков человек в месяц, потом — больше, под видом воссоединения семей. Вы со своей стороны не подведите их с документами, подтверждающими права родства. И чтобы без шума в газетах вроде: «Посмотрите, они бегут из СССР!» Договорились? Ты получаешь людей, я сохраняю лицо и порядок внутри страны.

Брандт облегченно выдохнул. Это была победа. Реальная, осязаемая победа его новой восточной политики.

— Это благородный шаг, Леонид. Я ценю его, — канцлер кивнул. — Мы обеспечим правильную тональность в СМИ. Никаких победных реляций.

— Смотри, тут твой кровный интерес! — заметил Генсек. — Если начнете использовать немецкую эмиграцию как оружие против нас, ручеек тут же иссякнет. И я сам, лично, поставлю в этом деле точку.

— Принимается, — Брандт с благодарностью посмотрел на собеседника. — Есть еще один деликатный момент. В Алма-Ате, Душанбе и других городах сейчас под арестом находятся активисты из числа советских немцев, которые организовывали эти письма и сбор подписей, — канцлер передал Генсеку список с фамилиями.

Брежнев недовольно поморщился.

— Леонид, они не диссиденты, — аккуратно продолжал Брандт. — Они не борются против советской власти, не распространяют антисоветскую пропаганду и не требуют свержения строя. Все, чего они хотели, — это уехать. Освободи их. Пусть эти уедут первыми, тихо, в самой первой группе. Для меня это важно.

Генсек обдумывал слова канцлера.

— Не получится, Вилли, — наконец нарушил молчание советский лидер. — Во всяком случае, не сразу.

— Почему? — на лице Брандта застыло недоумение.

— Потому… Потому, что это — цена.

— Цена?

— Как тебе объяснить… Национальный вопрос — это очень щекотливая тема в нашей стране. Он не решен идеально, совсем нет, но в том виде, в котором существует на сегодняшний день, позволяет сохранять баланс и политическое равновесие. Если инициатива по твоим людям будет открыто исходить от меня, партия не поддержит. Это — дело принципа. Поэтому, готовясь к визиту в Германию и зная, что ты поднимешь эту тему, я подготовился. Мы подсказали немецким активистам, как правильно действовать через Президиум Верховного Совета, но мы также честно предупредили их о последствиях. И тебя я тоже предупреждаю: одни ведомства будут выпускать людей на родину, другие — задерживать нарушителей общественного спокойствия. Придется потерпеть. Да будет тебе известно, — Брежнев постучал пальцем по листку со списком фамилий, — некоторые из организаторов в курсе. Такой компромисс я могу тебе предложить. По-другому — никак.

Канцлер с пониманием посмотрел на Генсека. Ему, конечно, хотелось, чтобы все до последнего человека быстро и без проблем вернулись в Германию. Но то, что предложил советский лидер, было намного лучше, чем ничего. И это был настоящий прорыв.

— Договорились.

Брежнев крепко, по-мужски пожал ладонь канцлера ФРГ. Еще один опаснейший барьер в двусторонних отношениях был успешно пройден, а разбитый вчера «Мерседес» на глазах превращался в самую эффективную разменную монету этой весны.

— Но и ты мне помоги убедить Шмидта!

Майское солнце щедро заливало внутренний дворик советского посольства в Бонне. Но на душе у гостя из XXI века Евгения Стрельца — ныне политического советника посольства СССР в Бонне Константина Басова — было муторно. Вчерашнее воодушевление, возникшее после того, как они с полковником Кузнецовым умудрились превратить крушение брежневского «Мерседеса» в победу советской дипломатии, сегодня отошло на второй план. Несмотря на все усилия, он так и не придумал, как предупредить деда о поджидающей его в будущем авиакатастрофе.

Почему-то всегда находчивому и изобретательному советнику, когда дело коснулось личного, не приходило в голову ничего, кроме как подойти и выпалить: «Здравствуйте, я ваш внук из будущего. Пожалуйста, не садитесь в вертолет через восемнадцать лет». Детский сад — да и только. Кузнецов, уж на что друг и товарищ, но и тот первый посоветовал бы ему подлечить мозги. В конце концов он решил действовать по ситуации.

Стрелец шел по коридору третьего этажа, заглядывая в кабинеты. Именно в этой части здания Серафима Павловна выделила места для работы избранным ею членам советской делегации. Остальные пусть справляются, как хотят. «В этом вся Серафима, — подумал Стрелец. — Всегда все знает лучше всех. Кому что положено, кому — не положено. Интересно, почему она с такими удивительными способностями так и не обзавелась собственной семьей?» На этот счет в посольстве, где все знали все и про всех, а сплетни были таким же необходимым элементом человеческого существования, как воздух, не было произнесено ни единого слова. Серафима Павловна Царева оберегала тайны своей личной жизни покруче, чем Форт Нокс.

Внезапно до советника донеслись знакомые голоса. Из-за приоткрытой двери доносился разговор двоих: Серафимы Павловны и его деда. Стрелец инстинктивно замедлил шаг. Толстый ворс ковровой дорожки, которая, казалось, специально была уложена здесь для любителей чужих секретов, надежно приглушил его шаги. Он замер у массивной дубовой створки. Изнутри повеяло едва уловимым, но характерным ароматом духов Серафимы Павловны — элегантным миксом цитруса и шипра.

— Серафима, оставь этот тон для коллег по работе, — спокойно выговаривал Алексей Владимирович. — Прошлое не исчезает просто так, даже если на него наклеить гриф «Совершенно секретно». Неправильно называть нашу жизнь ошибками молодости. Все, что бы ни происходило с нами, становится частью наших личностей. И плохое, и хорошее. И ты для меня — не просто воспоминание.

— Тогда почему мы не вместе, Леша? — срывающимся голосом произнесла она.

За дверью повисла тяжелая, осязаемая тишина. Стрелец замер, боясь сделать даже вдох. Ему стало неловко оттого, что он невольно стал свидетелем чужой драмы. Но и убежать от этой чертовой двери не хватало сил.

— Ты не захотела ехать со мной в Сибирь, — без всякого упрека, просто констатируя факт, ответил Алексей Владимирович. — Решила остаться в Москве, в МИДе и не зря. О тебе по праву говорят, что ты одна стоишь целого посольства. Я тебя не виню и не винил. Это жизнь. Это твоя жизнь. Наверное, для тебя работа оказалась важнее.

— А я все эти годы я тихонько следила за тобой, за твоей женой, за твоим Борькой, — глухо отозвалась Серафима. — Отличный парень, кстати, растет. Каждый раз я думаю, что это мог быть наш с тобой ребенок…

— Сима, ничего не изменишь…

Стоя у двери кабинета, Стрелец сходил с ума. «Борька» — это же его отец. Советник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Упоминание родного имени, окончательно привязало эту призрачную реальность к его собственной судьбе. Семейные хроники, которые он лениво выслушивал на даче под бабушкин чай с пирогами в том своем времени, на глазах превращались в сложнейшую психологическую драму.

«Вот почему она так одинока, — пронеслось в голове у Стрельца. — И вот почему она выделила лучший кабинет в дипмиссии именно деду и его ассистентке. Подсознательно она до сих пор его опекает».

— Сима, ты совсем не изменилась… Такая же красивая… Совершенная и неприступная…

— Да ну тебя, Леша! — в ее голосе промелькнула совсем незнакомая смущенная девичья интонация.