Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 18

Когда очередь дошла до супруги канцлера Рут Брандт, Брежнев преобразился. Вся его государственная строгость мгновенно испарилась. Они уже были знакомы, и советский лидер искренне восхищался этой женщиной. Он, не задумываясь, наклонился и элегантно поцеловал ей руку.

— Рад видеть вас, фрау Рут, — тепло произнес он. — Вилли — счастливый человек, раз у него такой крепкий тыл. Надеюсь, вы покажете мне Бонн? Мне говорили, у вас тут очень красивые парки.

Рут Брандт слегка покраснела от неожиданного комплимента.

— Мы приготовили для вас лучшую программу, господин Брежнев. Но, боюсь, мужчины отнимут у вас все время своей политикой.

— А мы от них сбежим, — заговорщицки шепнул Генсек, и стоящие рядом немецкие чиновники, услышав перевод, негромко рассмеялись.

Атмосфера разряжалась на глазах.

Однако Стрелец, стоявший чуть в стороне и внимательно следивший за обстановкой, заметил, как к Эгону Бару подошел один из офицеров безопасности и что-то поспешно зашептал на ухо. Министр по особым поручениям изменился в лице. Он тут же направился к Громыко и Истомину.

— У нас накладка, — тихо сказал Бар, обращаясь к советским коллегам. — По пути следования кортежа, недалеко от резиденции Петерсберг, собралась толпа. Около двух тысяч человек. В основном правые активисты. Полиция пока их сдерживает, но они стремятся перекрыть одну из полос. Лозунги не самые приятные. Мы предлагаем изменить маршрут и поехать в объезд, через резервную трассу.

Громыко нахмурился, его густые брови сошлись у переносицы.

— Изменить маршрут? Как вы это себе представляете? — министр резко повернулся к Бару. — Это будет выглядеть так, будто Генеральный секретарь испугался кучки хулиганов. Завтрашняя пресса выйдет с заголовками: «Брежнев сбежал от протестующих в Бонне». Это неприемлемо. Алексей, что думаешь?

Истомин только посмотрел в сторону Брежнева, который в этот момент что-то рассказывал Брандту, активно жестикулируя.

— Леонид Ильич не поймет, — покачал головой Громыко. — Он фронтовик. Если мы повезем его задворками, он нам этого не простит.

— Но безопасность… — посол Истомин наконец высказал свои опасения. — Эгон, ваша полиция гарантирует, что машины не заблокируют?

— Гарантирует, Алексей, на этот счет можешь не сомневаться, — быстро ответил Бар. — Коридор обеспечим. Но будет шумно. И лозунги… они не самые… дружественные.

Громыко спешно подошел к Генсеку, который завершал протокольные приветствия и собирался сесть в предоставленный хозяевами «Мерседес».

— Леонид Ильич, есть срочная информация, — негромко сказал глава советской дипломатии, наклонившись к самому уху Брежнева. — По дороге демонстрация. Правые реваншисты. Немецкая сторона предлагает поехать в объезд.

Брежнев замер. Улыбка мгновенно сошла с его лица. В глазах мелькнуло упрямство, хорошо знакомое товарищам из Политбюро. Генсек мимоходом взглянул на Брандта, который с тревогой наблюдал за этой сценой.

— В объезд? — переспросил Брежнев. — Из-за кого? Из-за недобитков этих? Которые тридцать лет назад от нас в бункерах прятались? Нет, Андрей. Поедем так, как положено. По главной дороге. Пусть смотрят. Пусть видят, что Советский Союз приехал разговаривать о мире. Вилли, — обернулся он к канцлеру. — Садись со мной в машину. Поехали.

На лице канцлера появилось выражение глубокого уважения. Он осознал: этот визит не будет легкой прогулкой, и советский лидер готов к любым неожиданностям — как дипломатическим, так и политическим.

— Gut, Leonid, — сказал Брандт, впервые назвав его по имени. — Поехали по главному маршруту. Нам бояться некого!

Черные «Мерседесы» и советские «ЗиЛы» сопровождения мчались по автобану на высокой скорости. Впереди и сзади, оглашая окрестности сиренами, летел эскорт мотоциклистов. Брежнев сидел на заднем сиденье лимузина рядом с Брандтом. Напротив них устроился Суходрев.

— Леонид Ильич, — Брандт открыл пачку и протянул ее Генсеку.

Брежнев решил, что сегодня можно отойти от предписаний медиков, взял сигарету и с удовольствием затянулся.

— Я должен извиниться за эти демонстрации, — продолжал канцлер. — У нас демократия, каждый имеет право выражать свое мнение, даже если это мнение ошибочно и вредно для государства.

— Да ну их, — Брежнев махнул рукой, глядя в окно на пролетающие мимо ухоженные немецкие поля и чистенькие домики с черепичными крышами. — У нас говорят: «Собака лает — караван идет». Брось, Вилли. Я все понимаю. Демократия — штука сложная. У нас в Москве таких демонстраций, конечно, нет, у нас народ политику партии поддерживает. Но я на этих крикунов не обижаюсь. Они кричат от слабости. Их время ушло. Прошлое нельзя вернуть, как бы им того ни хотелось. Наша задача — думать о тех, кто будет жить после нас. Вот скажи мне, твой сын… как его зовут? Питер?

— Петер, — улыбнулся Брандт. — Но вообще-то у меня их трое.

— Вот… Они ведь не хотят воевать с Россией?

— Ни в коем случае, — твердо ответил канцлер. — Они и их сверстники хотят летать в Москву, учиться, торговать. Мои сыновья устали от вечного страха перед ядерной войной.

— Вот и отлично, — Брежнев похлопал Брандта по колену. — Для них и работаем. А то, что не свяжет нас на земле, свяжет под землей. Трубы мы ваши купим, несмотря ни на что, и газ по ним пустим. Мои сибирские запасы — они, знаешь, какие? На сто лет вперед хватит!

Кортеж свернул к резиденции Петерсберг и начал приближаться к горе. Впереди, там, где дорога сужалась, тревожно мигали синие проблесковые маячки. Полицейские в шлемах и со щитами с трудом оттесняли рассерженную толпу от проезжей части. В руках у демонстрантов были плакаты на немецком и русском языках: «Свободу Балтийским странам!», «Брежнев — палач Праги!», «Брежнев, отпусти наших братьев — советских немцев!» Оцепление изо всех сил сдерживало натиск. Автомобили сбросили скорость. В лобовое стекло шедшей впереди машины сопровождения шмякнулось яйцо, оставив грязный желтый след.

— Леонид Ильич, пригнитесь немного, от греха подальше. Мало ли что у них там в руках, — заботливо предложил Суходрев.

Вместо этого Брежнев, напротив, подался к самому стеклу. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, даже суровым. Он смотрел прямо на протестующих. Один из демонстрантов — молодой человек с длинными волосами и в куртке с американской символикой — вплотную подбежал к лимузину, выкрикивая что-то оскорбительное и тыча пальцем в машину. Генсек поймал его взгляд через стекло. И вдруг… поднял руку и сделал парню легкий, едва заметный приветственный жест, словно старому знакомому.

От неожиданности активист спекся. Его рот так и остался открытым, а рука с плакатом медленно опустилась. Он рассчитывал увидеть за бронированным стеклом зловещего диктатора, монстра из пропагандистских страшилок, а обнаружил немолодого, уверенного в себе человека, который не испытывал к нему ни страха, ни злости. Только легкую, снисходительную иронию. Кортеж проскочил опасный участок и въехал на тщательно охраняемую территорию Петерсберга.

— Леонид, мне искренне жаль. Это был позорный инцидент. Полиция накажет виновных, — повторно извинился канцлер, когда машина остановилась.

Брежнев рассмеялся — громко, раскатисто, от всей души.

— Перестань, Вилли! Какое «накажет»? Парень просто перебрал пива с утра. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы они нас встретили с цветами и песнями, я бы забеспокоился. Подумал бы: что-то тут не так, немцы нас обмануть хотят, усыпить бдительность. А так — все честно. Они нас злят, мы их злим. Нормальный политический процесс. Главное, чтобы на переговорах у нас с тобой яйца по столу не катались.

Брандт улыбнулся с явным облегчением.

— Удивительные вы люди, русские… Нам, немцам, иногда не хватает вашего… оптимизма.

Расположившись в лобби резиденции Петерсберг, Евгений Стрелец внимательно наблюдал за хозяевами и гостями саммита. Волею судьбы заброшенный на полвека в прошлое — в семьдесят третий год, он теперь обитал в теле Константина Ивановича Басова, политического советника советской дипмиссии в ФРГ.