Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 17
— Ничего не поделаешь, такая система… Вместо того чтобы направить коллективные усилия на достижение общей цели, люди тратят свою энергию на борьбу за власть. В нашей стране, к счастью, этот этап общественного развития уже преодолен.
— Ты-то сам себе веришь? — иронично усмехнулся Леонид Ильич.
В проходе между рядами появился начальник личной охраны Генсека. Он коротко доложил:
— Леонид Ильич, скоро пойдем на снижение. Пора переодеваться. Немецкий почетный караул уже строится на летном поле. Погода на земле отличная, плюс восемнадцать.
— Восемнадцатого плюс восемнадцать, — скаламбурил Генсек, поднимаясь со сделанного по спецзаказу кресла. В свои шестьдесят шесть он все еще сохранял ту мощную, сибаритскую стать, которая так импонировала зарубежным репортерам.
— Ну что, дорогие товарищи! — подмигнул он членам высокой делегации. — Начинаем игру. Главное — улыбаться. Запад любит, когда мы в хорошем настроении. От этого он расслабляется и снижает пошлины.
Внизу, на залитом майским солнцем бетоне, обстановка напоминала растревоженный улей. Советский посол Алексей Истомин нервно поправлял очки, стоя рядом с федеральным канцлером ФРГ Вилли Брандтом. Вокруг них плотным кольцом роилась пресса — сотни репортеров с тяжелым съемочным оборудованием оккупировали специально выстроенные для них помосты. Горожане с советскими и немецкими флажками и букетами цветов буквально заполонили разрешенные зоны, с нетерпением ожидая советский борт № 1.
Немецкий канцлер выглядел совершенно спокойным, но Истомин, хорошо искушенный в чтении чужих эмоций, чувствовал, что эта невозмутимость напускная. Это был не просто первый в истории визит советского лидера в ФРГ — на глазах у всего мира открывалась новая страница двусторонних отношений. Изжившую себя парадигму «победитель — побежденный» сменяла концепция взаимовыгодного сотрудничества ради мира в Европе. Наступало время окончательного признания послевоенных границ, краха доктрины Хальштейна и начала новой эры.
Или… колоссальный скандал, если что-то пойдет не так. И хотя посол Истомин был уверен в том, что подготовительная работа выполнена на все сто, в его обязанности входила постоянная готовность к непредвиденным поворотам. Боковым зрением он заметил федерального министра по особым поручениям Эгона Бара — человека, который войдет в историю, как архитектор новой восточной политики. Бар, с которым в последний месяц они находились на круглосуточной связи, перехватил взгляд советского посла и едва заметно кивнул, словно транслируя: «Мы сделали все, что могли. Теперь слово за первыми лицами».
Воздух заколебался. Четыре мощных турбореактивных двигателя Ил-62М ревели над посадочной полосой. Колеса огромного бело-синего лайнера с гордой надписью «Аэрофлот» и государственным флагом СССР на киле коснулись немецкой земли. Замедляя ход, самолет покатился по полосе и развернулся к правительственному терминалу.
— Ну, с Богом, — тихо прошептал Истомин по-русски.
— Was haben Sie gesagt, Alexej? — обернулся к нему Брандт.
— Я сказал, господин федеральный канцлер, что история пишется прямо сейчас, на этом бетоне, — быстро сориентировался Истомин.
Брандт усмехнулся, его лицо посветлело:
— С Богом, господин Истомин!
Лайнер замер. К передней двери медленно подкатили трап с символикой аэропорта. Оркестр бундесвера, одетый в светло-серую парадную форму, вытянулся по струнке. Командир почетного караула прижал вытянутую ладонь к козырьку.
Брежнев стоял у двери, пока бортпроводники возились с замками. За его спиной замерла советская делегация: Громыко, министр внешней торговли Патоличев, министр гражданской авиации Бугаев, помощник Генсека Андрей Александров-Агентов, по праву считавшийся гением советской внешней политики, а также группа крепких ребят из «девятки» КГБ под руководством Рябенко.
— Леонид Ильич, — Александров-Агентов шагнул ближе, держа в руках кожаную папку. — Напоминаю: первый контакт — чисто протокольный. Рукопожатие с Брандтом и никаких комментариев. Журналисты будут ловить каждое слово. Пожалуйста, не делайте резких заявлений прямо у трапа. Для прессы подготовлено коммюнике.
— Ладно тебе, Андрей, сам знаю, но за напоминание спасибо! — добродушно проворчал Брежнев. — Пусть другие суетятся, а нам не пристало. Мы — великая держава!
Щелкнул замок. Дверь поползла в сторону, и в салон ворвался гул аэродрома, смешанный со свежим весенним ветром и запахом авиационного керосина.
Брежнев сделал глубокий вдох, нацепил на лицо свою знаменитую, чуть усталую, но невероятно харизматичную улыбку и шагнул на верхнюю платформу трапа.
Открытые галереи здания аэропорта, под завязку заполненные людьми, взорвались аплодисментами. Вспышки сотен фотоаппаратов озарили и без того солнечный день. Генсек скромно поднял правую руку, приветствуя собравшихся.
«Хорошее начало! — подумал он. — Надо же, не хуже, чем в Берлине или в Варшаве! А твердят: враги, враги!»
Он уверенно спустился по ступеням. В двух шагах за спиной поспевал Громыко. Даже непроницаемый «Мистер Нет» улыбался. Это был действительно редкий момент, достойный фотокамер.
Канцлер Брандт в компании федеральных министров встретил советского друга у самого трапа. Он тепло приветствовал гостя. Оба знали, что это не показное радушие, а выражение искренней симпатии и благодарности за сотрудничество.
Стрельцу, который также находился в группе встречающих, было невероятно интересно наблюдать за лидерами двух стран. Несмотря на внешнюю мягкость, оба были с явно жесткими характерами — мужчины, привыкшие играть и побеждать. У обоих — высокие лбы с залысинами, непокорные, тронутые сединой волосы и колоссальный опыт за плечами.
Телеканалы в прямом эфире транслировали этот исторический момент: «Генеральный секретарь Брежнев ступил на землю Федеративной Республики… Канцлер Брандт приветствует гостя…»
— Добро пожаловать в Федеративную Республику, господин Генеральный секретарь, — произнес Брандт, и Истомин заметил, как расслабились плечи канцлера. Первый барьер был пройден. — Мы надеемся, что этот визит еще больше укрепит наши отношения!
— Добрый день, господин канцлер, — ответил Брежнев. — Рад вас видеть в добром здравии. Долетели отлично. Ваше небо встретило нас прекрасной погодой.
Виктор Суходрев переводил быстро и четко. Стрельцу даже показалось, что это лишнее — два руководителя превосходно понимали друг друга без посредников.
Командир почетного караула трех родов войск бундесвера чеканным шагом приблизился к Генсеку. Офицер вскинул правую руку к парадной фуражке и отрапортовал Брежневу. Военный оркестр исполнил государственные гимны. Сначала — гимн Советского Союза. Члены советской делегации замерли, Леонид Ильич вытянулся в струнку. Советнику очень хотелось узнать, о чем в этот момент думает Генсек. Зазвучал гимн Германии. Канцлер Брандт стоял, слегка наклонив голову влево.
После того как музыка отзвучала, Брежнев в сопровождении канцлера Брандта прошел вдоль армейского строя. Молодые немецкие парни в серых кителях с любопытством провожали советского лидера глазами. В их взглядах не было враждебности — в них читалась надежда на то, что народы больше никогда не будут смотреть друг на друга через прицел автомата.
После обхода караула началась процедура представления делегаций. Брандт подводил Брежнева к членам своего кабинета.
— Министр иностранных дел Вальтер Шеель, — отрекомендовал канцлер подтянутого, улыбающегося мужчину.
— Наслышан, как же, — слегка в нос прогудел Брежнев, пожимая тому руку. — Андрей Андреевич мне не раз говорил, какой вы жесткий переговорщик. Но ничего, мы тоже не из робкого десятка.
Шеель вежливо улыбнулся:
— В дипломатии, господин Генеральный секретарь, жесткость, порой, — это лишь способ быстрее найти компромисс.
— Золотые слова, — согласился Леонид Ильич. — Мы с вами этот компромисс непременно найдем. Главное, чтобы промышленники не отставали.