Делец (СИ), стр. 39

Я смотрел сквозь проталинку в замерзшем окне на петербургскую улицу и прокручивал в голове что еще надо успеть сделать.

Допив чай, я выбрался на улицу и остановил извозчика.

— На Садовую гони, братец, — бросил я вознице, запрыгивая в пролетку. — К пекарне Прянишникова, что с золотым кренделем.

Ехали недолго.

Спрыгнув на мостовую, я уверенно двинул к крыльцу, игнорируя суету.

Зайдя внутрь я осмотрелся, запах свежего хлеба и сдобы так и бил в нос.

— Эй, дядя! — окликнул я одного продавцов, который стоял с конторкой и пересчитывал лотки. — Управляющего кликни. Дело есть.

Тот смерил меня взглядом.

— А по какому такому делу? Я тут за всё отвечаю.

— По делу приюта, — ровно ответил я.

На его лице проступило понимание.

— Ба-а! Шаховского-то — протянул он, уперев руки в бока. — А мы уж грешным делом думали, померли вы там все или холера вас забрала! Две недели ни слуху, ни духу! Никто за сухарями не приходит! Хозяину докладывал намедни, что пропали сиротки.

— Живы мы. Карантин у нас был, — коротко пояснил я. — Но теперь порядок. По этому поводу и пришел. Хочу лично Федору Пантелеичу и Дарье свет-Ивановне поклониться за доброту их. И приглашение передать от директора нашего. Важное. Подскажешь, где хозяин квартирует?

Приказчик, удовлетворенный объяснением, хмыкнул и потер нос.

— Отчего ж не подсказать хорошему человеку. На Фонтанку ступай. Дом тридцать бис, с чугунными воротами и вензелем. Только Федора Пантелеича сейчас не застанешь, он на бирже хлебной до вечера торгуется. А вот супруга его дома должна быть.

— Добро. Завтра парней за сухарями пришлю, — кивнул я и, развернувшись покинул пекарню. На улице снова свистнул извозчику, который не успел найти нового клиента. — На Фонтанку, тридцать бис.

Купеческий особняк на Фонтанке выглядел основательно, под стать хозяину. Толстые стены, блестящие медные ручки. Дернув кольцо звонка, я дождался лакея. Услышав откуда я и зачем, слуга без лишних вопросов проводил меня в гостиную.

Хозяина, как и предупреждал приказчик, дома не оказалось. Зато, шурша тяжелой тафтой, в комнату выплыла Дарья Прянишникова. Всё такая же дородная.

Увидев меня, купчиха удивленно вскинула брови узнавая.

— Живой! А Феденька уж переживать изволил, что сгинули вы, сказывал перестали за хлебом приходить. Уж сам ехать думал, — протянула она, складывая руки на животе.

— Живы, матушка, вашими молитвами да сухарями, — я отвесил поклон. — Пришел извиниться, что пропали мы. Карантин у нас был. Зато теперь мы заведение свое преобразили кардинально.

Прянишникова поправила кружевной воротник.

— Ишь ты. И к чему мне сии известия?

— К тому, что послезавтра мы устраиваем первый открытый смотр, — я сделал шаг вперед, понижая голос. — Будут газетчики с аппаратами. Ожидаем нашу попечительницу Анну Францевну. А вы с Федором Пантелеичем наши благодетели. Как же нам без вас праздник открывать?

Лицо Прянишниковой преобразилось.

Пухлые пальцы нервно затеребили золотую цепочку на необъятной груди.

— Вот как… — проворковала она, безуспешно пытаясь скрыть волнение. — Благое дело, истинно благое. И Анна Францевна, говоришь, будет?

— Всенепременно. И отец Философ Орнатский тоже, — добил я окончательно. — Сочтем за великую честь, если вы с супругом почтите нас своим присутствием. Дама вашей доброты и вкуса станет украшением нашего торжества.

— Федор Пантелеич непременно будет извещен! — купчиха расплылась в широкой, самодовольной улыбке, гордо расправляя плечи. — Всенепременно будем-с!

Покинув дом Прянишниковых, я сразу направился к главному попечителю приюта.

Особняк тайной советницы встретил, как и в прошлые разы. Гранитная глыба, а не дом. Степан уже без лишних кривляний, принял мое пальто, и проводил в малую гостиную. Благо я успел заранее снять кобуру и вместе с оружием спрятать в карман.

Анна Францевна восседала в кресле с высокой резной спинкой. Прямая, как проглотивший лом гвардеец. Строгое темное платье, ни единой лишней складки. Тонкие, сухие пальцы перебирали какие-то исписанные листы бумаги. Услышав мои шаги, она подняла голову.

— Вы как раз вовремя, Арсений, — сухо произнесла она, откладывая бумаги. — Я просмотрела рекомендации и подобрала вам пока двух преподавателей. Один из университета — словесность и латынь. Второй — математик из гимназии. Со следующей недели приступаете к занятиям здесь, в моем доме. И не дай бог вы меня разочаруете и покажете им свою натуру. Вы мой личный воспитанник, и спрос с вас будет жесточайший. Документы об этом я тоже в скором времени подам.

Захотелось скривится, но я удержал лицо.

— Землю грызть буду, Анна Францевна, как и обещал, — почтительно склонил я голову. — Оправдаю высокое доверие. Кстати, о словах.

Она подалась вперед, и в её голосе прозвучал немой вопрос.

— Мы должны закрепить ваш образ. Послезавтра в приюте мы устраиваем открытый смотр. Будут журналисты и демонстрация того, как вы возродили заведение из пепла, после случившегося конфуза.

Анна Францевна замерла. Её брови медленно сошлись на переносице.

— Смотр? Открытый? — голос вдовы дрогнул и взлетел, сорвавшись на ледяные ноты. — Вы в своем уме, бесенок⁈ Журналистов⁈ Вы обещали мне триумф, а не балаган на Марсовом поле! Я не допущу, чтобы газетчики вынюхивали грязь!

Костяшки её пальцев побелели.

— Никакого балагана, матушка, — голос зазвучал твердо, пробивая её панику. — И никакой швали. Вы не поняли масштаба. Там будет Влас Дорошевич, золотое перо Петербурга и Антон Чехов, подающий надежды писатель и драматург. Я лично пригласил отца Философа Орнатского. Так же приедет купец Прянишников с супругой.

Опекунша осеклась.

— И в центре всего этого великолепия — вы, — добавил я доверительно, глядя прямо в её глаза. — Как главная спасительница сирот. Дорошевич напишет о вас передовицу. Орнатский благословит ваши труды, о чем тоже напишут. Вы предстанете могущественной покровительницей, способной творить чудеса.

В гостиной повисла долгая, тяжелая тишина. Слышалось лишь мерное тиканье бронзовых каминных часов.

Анна Францевна обдумывала. Страх перед прессой насмерть бился с тщеславием.

— Святая спасительница сирот… — пробормотала она. — Что ж. Пожалуй, в ваших дерзких планах есть определенный размах, Арсений.

Она надменно прищурилась, окончательно возвращая себе статус хозяйки положения.

— Передайте Владимиру Феофилактовичу: послезавтра к полудню мой экипаж будет у ворот. И проследите, — она требовательно стукнула по подлокотнику, — чтобы воспитанники выглядели безукоризненно. Я не потерплю ни пятнышка грязи.

— Будет исполнено в лучшем виде матушка, — я отвесил поклон.

Выбравшись за кованые ворота особняка на Литейном, я с шумом выдохнул. Напряжение отпустило, но погода решила взять свое.

Петербург сошел с ума. Небо буквально прорвало — густой, тяжелый снег повалил сплошной белой стеной. Ветер швырял колючую ледяную крошку прямо в лицо, забираясь под пальто. Ни черта не было видно уже в десяти шагах. Желтые ореолы газовых фонарей едва пробивались сквозь мутную пелену.

Я покрутил головой на перекрестке, пытаясь выцепить взглядом хоть одну пролетку. Куда там. Извозчиков словно корова языком слизала. Наверняка попрятались по трактирам да подворотням, пережидая буран.

Подняв воротник повыше и спрятав руки в карманы, я двинул пешком. Маршрут вывел меня на мост через Фонтанку.

Сквозь пелену метели взгляд выцепил одинокую фигуру. Женщина. В накинутом поверх пальто платке. Она судорожно топталась у самых перил, переминаясь с ноги на ногу, и отчаянно прижимала к груди объемный тряпичный кулек.

Я сделал шаг ближе. Подошва ботинка предательски, с громким треском хрустнула по намерзшему льду.

Женщина дернулась, как от удара хлыстом. Резко обернувшись, мазнула по мне затравленным взглядом. Она вдруг с размаху швырнула свой сверток через чугунные перила вниз.