Делец (СИ), стр. 40

И в это самое мгновение, прямо в полете, из летящего кулька раздался пронзительный, захлебывающийся плач младенца.

Женщина же, бросилась бежать прочь с моста.

Глава 21

— Сука! Тварь! — взорвался я, несясь к мосту скачками. — Чтоб ты сдохла, мразь!

Подбежав, глянул вниз, в темноту. Там слышался плач, тонкий и захлебывающийся.

Я бросился вдоль ограды к гранитному спуску. Вот он, проем. Широкие каменные ступени, ведущие к воде, превратились в ледяную горку.

Я прыгнул на первую ступеньку и поскользнулся.

Ноги взлетели в воздух. Я рухнул и полетел кубарем вниз.

— Твоюю-жжж! — вырвалось сквозь зубы, когда я собирал все острые углы. С глухим стуком я вылетел вниз, проехав на животе по льду еще пару метров.

Выплюнув снег вперемешку с кровью из прикушенной губы, я вскочил. Ветер тут гулял и пробирал до костей.

Я замер, прислушиваясь.

Где-то впереди, прямо под темным сводом моста, раздался слабый, прерывистый писк

— Подай голос! Ну же! — заорал я, ломанувшись сквозь сугробы вслепую. — Где ты⁈ Держись, мелкий! Не смей затыкаться!

Взгляд выцепил бесформенный темный комок, лежащий на сугробе.

Пять шагов, и я рухнул рядом на колени. Окоченевшие пальцы рванули завязки старого, платка. Тряпье разошлось.

Внутри лежал младенец. Совсем крошечный. Личико сморщенное, размером с мой кулак. Тонкие губы уже начали приобретать синюшный оттенок. Ребенок почти перестал кричать, только судорожно хватал ртом воздух и слабо шевелил ручонками.

Вот же сука. Родную кровь — как мусор, с моста! Да что бы тебя черти в аду драли не вынимая.

Я вскочил, на ходу срывая с себя пальто.

Оставшись в одном пиджаке и легкой рубашке, я мгновенно почувствовал, как мороз впивается в меня. Зубы непроизвольно лязгнули, отбивая дробь.

Плевать.

— Тише, тише, шкет, — хрипло забормотал я, бережно подхватывая легкое тельце. — Всё, всё. Я здесь. Хрен ты у меня теперь сдохнешь, усек? Поживем еще. Побарахтаемся.

Я плотно, в несколько слоев запеленал ребенка в свое пальто. Подвернул толстые полы так, чтобы ни одна щель не пропускала ветер.

Прижав этот тяжелый шерстяной кокон к груди, я почувствовал, как увесистая кобура в кармане пальто теперь больно бьет меня по ребрам. Ветер с воем ударил в спину. Меня пробила крупная дрожь.

Обратный путь наверх по ледяным гранитным ступеням показался настоящим тестом на прочность.

Ветер швырял в лицо снег и сбивал с ног, норовя столкнуть обратно.

Я полз вверх на чистом упрямстве, прижимая к груди ребятёнка.

Внутри кулька завозились, и младенец снова зашелся плачем. Тонким, сиплым, жалким.

— Орешь… орешь, мелочь пузатая… — стуча зубами так, что едва не откусил себе язык, прохрипел я. — Орешь — значит, живой. Ори! Назло этой суке ори!

Выбравшись на набережную, я завертел головой. Ни-чер-та. Белая муть.

Ребенок надрывался. Его крик разрывал саму душу и придавал злости. Крыша от холода слегка поехала. Чтобы хоть как-то успокоить то ли мелкого, то ли самого себя, я начал петь. Ничего подходящего, вроде колыбельных, в башке не нашлось. Сбиваясь на мат, затянул то что смог:

— Прибыла в Одессу… банда из Аму-у-ра… баю-бай, блядь… В банде были урки… шулера… Спи, мелкий, спи, кому говорю! Мурка, ты мой Муреночек…

Сквозь пелену снега, метрах в двадцати, прямо под тусклым газовым рожком, мелькнул темный силуэт. Лошадиная морда, опущенная к земле.

Я рванул туда, не разбирая дороги.

Влетел в пролетку с грацией слепого носорога. Извозчик, закутанный в тулуп по самые брови, дремал, но от моего прыжка подскочил, вытаращив глаза на полуголого безумца, покрытого ледяной коркой, с каким-то узлом в руках.

— Ты че, паря, белены объелся⁈ — заорал он, хватаясь за кнут. — Пшел вон!

— Гони! — прорычал я, падая на сиденье. — В приют Шаховского! Гони, твою мать!

— Куда прешь⁈ А ну слезай!

— Баба, сука, с моста ребенка выкинула! — перекрывая вой ветра, заорал я, раздвигая полы пальто и показывая ему младенчика. — Выкинула, мразь! Гони, дед, или он сдохнет прямо здесь!

Возница осекся. Он уставился на младенца, затем на меня, синего от холода. Его обветренное, заросшее бородой лицо исказила гримаса ужаса.

— Матерь Божья… — Он истово, размашисто перекрестился. — Иисус Христос… Баба? В канал⁈ Вот же кукушка! Тварь! Родную душу.

Он мгновенно подобрался. Рванул вожжи так, что лошадь всхрапнула и с места взяла в карьер.

— Но-о-о! Пошла, милая, пошла! Выручай! — заорал извозчик, неистово нахлестывая спину лошади.

Мы летели по заснеженному Петербургу. Пролетку заносило на поворотах, колеса подпрыгивали на брусчатке. Меня трясло так, что клацанье челюстей, казалось, перекрывало стук копыт. Сознание начало опасно сужаться в одну темную точку.

Извозчик оглянулся. И начал на ходу стягивать с себя тулуп.

— Накинь, барин! Околеешь же! — крикнул он, протягивая мне ворот.

— Правь! — отрезал я, жестко отмахнувшись. — Не отпускай вожжи! Гони!

Скачка казалась бесконечной, но вдруг пролетка резко вильнула, заскользила юзом и с глухим ударом остановилась.

— Прибыли! Шаховского! — заорал возница.

Я с трудом оторвал окоченевший зад от сиденья. Пальцы правой руки почти не сгибались. Я попытался сунуть руку в карман брюк, чтобы достать хоть какую-то мелочь для оплаты.

Спрыгнувший извозчик и подбежавший ко мне перехватил мою руку.

— Сдурел? — хрипло, но твердо сказал он. — Грех это — за такое деньгу брать. Ты душу невинную спас. Беги давай! Беги, кому говорят!

Я не стал спорить. Коротко, с уважением кивнул ему. Он помог мне спуститься, и перекрестил, забормотав под нос себе молитву.

Я бросился к знакомой калитке, и открыл ее ногой. И тут же влетел во двор.

На крыльце, с папиросой, застыл Ипатьич.

— Сенька⁈ — завопил он дурниной. — Да ты чего⁈ Ногой-то! Не уж то рук нет?

Проигнорировав вопли Ипатьича, я пронесся через двор и распахнув дверь ввалился в приют.

«Куда? Дальше» — мелькнула заторможенная мысль.

На кухню. Там плита и печка.

Я тут же рванул туда, несясь по коридору. Даже Яську чуть не сбил.

Заскочив на кухню, я огляделся. Девчонки, подвязав подолы, усердно драили полы.

При моем появлении щетки замерли.

— Расступись! — рявкнул я, стряхивая с себя куски льда и направляясь к широкому кухонному столу.

Яська заскочил за мной следом и тут же нырнул мне под руку.

— Сень, а ты чего голый? Кого припел-то? Щенка, да? Покажь!

— Брысь отсюда! — я отвесил ему звонкий щелбан, отгоняя от стола. — Скатерть или тряпку чистую, живо!

Я начал аккуратно положил на стол кулек. Окоченевшие пальцы слушались плохо, я дернул край пальто чуть сильнее, чем следовало…

И в этот момент из кармана с глухим, тяжелым стуком вывалилась кобура. Кожаная застежка от удара о столешницу расстегнулась, и рукоять револьвера показалась на белый свет.

Девчонки, забыв про все уставились на огнестрел.

«Сука, старый идиот».

На кухню заскочил Упырь, привлеченный шумом. Я мгновенно, сгреб кобуру с револьвером со стола и сунул её подоспевшему парню прямо в руки. Притянул его за воротник рубахи к себе и прошипел прямо в ухо:

— На чердак. Спрячь.

Упырь сглотнул кивнул и, спрятав оружие за пазуху, бесшумно растворился в коридоре.

Я выдохнул и повернулся обратно к столу. Внимание тут же переключилось на младенца, потому что кулек снова зашелся в крике.

Даша, отмерла первой. Она бросила половую тряпку, мгновенно вымыла руки над лоханью и подскочила к столу.

Вместе с ней мы в четыре руки развернули кулек. И наконец смогли рассмотреть спасеныша. Девочка. Совсем кроха.

— Тихо, тихо, маленькая, — заворковала Даша.

— Ееесть, ххочееет ппооди, — выдал я, отстукивая зубами.

— Молока нет, да и коровье вроде нельзя.

Даша завертела головой и схватив кусок хлеба вырвала оттуда кусок мякиша, она ловко завернула его в чистую тряпку, чуть смочила в теплой воде из чайника и сунула эту импровизированную соску прямо в рот.