Делец (СИ), стр. 38

Рядом восседал господин посуше. Массивный серебряный крест тускло блестел на животе. Протоиерей из расстрельной комиссии генерала Зарубина.

Маслянистые глазки Филарета моргнули. Секундное замешательство мгновенно сменилось пониманием. Протоиерей тоже плавно повернул голову, мазнув по мне взглядом.

Узнали. Оба.

На одутловатом лице Филарета начала расползаться торжествующая и злорадная ухмылка.

Сука. Вот он, бумеранг.

Пальцы, до хруста впившиеся в сукно кепки, медленно разжались.

Не знаю, чего они от меня ждали, но сделав покерфейс, я прошел до лавки и сел напротив них, и тупо начал улыбаться.

«Подмигнуть что ли?» — мелькнула в голове пакостная мысль.

Дверь негромко скрипнула. На пороге возник служка, и глянув на меня произнес:

— Молодой человек. Проходите.

Глава 20

Улыбнувшись попам, я поднялся. А вот они наоборот нахмурились. Наверняка будут голову ломать, как такой как я попал на прием к Орнадскому и о чем буду с ним говорить. Накрутят себя.

Кабинет встретил тишиной. Воздух здесь другим, чувствовался запах ладана и еще чего-то. Вдоль стен тянулись шкафы, которые были полностью забиты книгами. В красном углу висела икона в золотом окладе, а под ней теплилась лампада. Никакой роскоши, бархата или пухлых диванов. Все было весьма аскетично, или как сказали бы в двадцать первом веке функционально.

Хозяин кабинета стоял у окна, перебирая какие-то бумаги, но, услышав шаги, обернулся.

Философу Николаевичу Орнатскому было на вид лет двадцать восемь или чуть старше. Высокий лоб с уже наметившимися залысинами, темная, аккуратно остриженная борода. Под глубоко посаженными глазами залегли темные мешки. Но сами глаза смотрели пронзительно, цепко и изучающе. На груди, поверх простой черной рясы, тускло поблескивал серебряный крест.

— Доброго здоровья, ваше благословение, — я остановился чуть поодаль и почтительно склонил голову, как того требовал этикет.

— Бог благословит, — глубоким, звучным баритоном отозвался священник. Таким голосом под сводами храма можно мертвых будить.

Он шагнул навстречу и указал на простой деревянный стул.

— Присаживайся, юноша. Кто таков и с какой нуждой пожаловал?

— Арсений Тропарев я, отец Философ. Из приюта князя Шаховского нынче там помощник по хозяйственной части, — ответил я, глядя ему прямо в глаза и выкладывая на край стола аккуратно свернутые листы.

Густые брови священника чуть дрогнули. Он присел на соседний стул, окинув меня внимательным взглядом.

— Наслышан о вашем заведении, Арсений. Говорят, времена у вас нынче настали тяжелые. Бедствуете. Чем же я могу вам помочь?

— Тяжелые — это слабо сказано, — я выдержал ровный тон, тщательно подбирая слова, чтобы не сорваться на уличный жаргон. — Бывший директор сбежал, прихватив все деньги и другое ценное. Скандал вышел знатный. Мы впроголодь сидели. Но с божьей и людской помощью сейчас лучше стало. Попечительница наша помогает. Да и делом решили заняться, а не ждать чуда. Вот, извольте взглянуть…

Я вынул из папки листы и придвинул к нему.

— Это прожект развития приюта. Дабы при нем были свои мастерские. Что-то еще в планах, что-то уже запустили. Не только словом, но и делом. Хотим, чтобы ребята не с протянутой рукой из ворот выходили, а ремесло знали. И сами могли приют содержать. И после того как выпустяться будет им поддержка от руководства приюта. А не мыкались они…

Орнатский взял бумаги. Его длинные сухие пальцы пробежались по строчкам. Во взгляде священника появилось искреннее, уважительное недоумение.

— Похвальное рвение. Весьма достойное начинание, — произнес он, медленно возвращая листы на стол. — Но если вы так успешно справляетесь с хозяйством своими силами, то зачем пожаловали ко мне?

Я прищурился.

— Нужда вынудила, нынче батюшки у нас нет, — твердо сказал я. — Дети сироты им и так не сладко, да и сам я там вырос. Знаю о чем говорю.

Орнатский нахмурился.

— Учреждение у вас хоть и попечительское, но батюшка быть должен, — медленно, с легким подозрением проговорил он.

Я презрительно скривился.

— Был. Отец Филарет Фомич. Да только как беда пришла, и скандал случился. Пропал он, ни разу и не видели. А пастырь, что детей бросил… разве будет к нему доверие то?

В кабинете повисла тишина.

Орнатский замер. Глаза с узились.

— «Пастырь добрый душу свою полагает за овцы…» —с горечью выдал он цитату из Писания. И тут же устремил на меня испытующий взгляд. — Бросить в нужде детей скверно. Слова твои, Арсений, горячи и правильны. Но на слово верить неосмотрительно.

— А вы не верьте, — тут же подхватил я. — Вы приезжайте к нам послезавтра. Сами всё и увидите. У нас смотр будет. Попечительница наша Анна Францевна прибудет, господа из прессы. Сочтем за великую честь вас встретить. Директор и бумаги покажет и расскажет все.

Орнатский замолчал, раздумывая, даже покосился на какую-то бумагу, лежащую на столе.

— Смотр, значит… — он едва заметно, одними уголками губ улыбнулся. — Хорошо. Я приеду. Послезавтра буду у вас. Посмотрим, каков твой приют на деле, Арсений.

Он поднялся и перекрестил меня, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ступай.

— Спаси Господи, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула.

Выйдя из кабинета, я аккуратно притворил за собой дверь.

Парочка в рясах всё так же протирала штанами скамью. Филарет аж подался вперед, он явно ждал, что меня вышвырнут, сопроводив проповедью о смирении. Протоиерей из комиссии тоже вскинул брови в удивлении.

Я остановился напротив них. Медленно, с наслаждением натянул кепку на голову. Посмотрел прямо на Филарета и подмигнул ему, да тихо произнес:

— Каждому воздастся по делам его.

Лицо бывшего приютского батюшки мгновенно пошло багровыми пятнами. Он разинул рот, хватая воздух, но я уже направился к выходу.

Оказавшись во дворе, я не стал сразу торопиться к воротам. Свернув за угол корпуса, остановился.

Мимо, тяжело печатая шаг по утоптанному снегу, прошел пацан моих лет. На нем была добротная казенная шинель, на голове форменная фуражка. В руках он волок тяжелый деревянный ящик с каким-то инструментом.

— Эй, земляк, обожди, — окликнул я его.

Пацан остановился, смерил меня настороженным взглядом.

— Чего тебе? — буркнул он, перехватывая ящик поудобнее.

— Я тут у батюшки вашего был, — примирительно поднял ладони. — Вот и спросить хотел. Как вообще живется то здесь? Строго у вас тут? Батюшка ваш, отец Философ…

Парень чуть расслабил плечи, но взгляд остался серьезным.

— Строго, — кивнул он с гордостью. — Зато по делу. За пустое не секут, а за работу хвалят. Мы тут и ремеслу учимся. Я вот выйду и сразу на завод возьмут может и в мастера, копейка в кармане будет. А батюшка… отец Философ у нас правильный. Он и спросит, так что врать не посмеешь, и слово такое скажет… Не забалуешь с ним.

— Ясно. Добро, — я понимающе кивнул. — Бывай.

Пацан поудобнее перехватил свою ношу и зашагал дальше. Я проводил его взглядом и двинулся на выход. Вот она система, не то что была у нас.

Выйдя за ворота, я огляделся.

На перекрестке, выпятив грудь с медной бляхой и заложив руки за спину, возвышался городовой. Мимо, звеня сбруей и поднимая копытами снежную пыль, рысью прошел казачий разъезд.

Я заприметил вывеску чайной на углу и решил хлебнуть горячего, десяток шагов и я толкнул тяжелую дверь.

Внутри стоял душок, хоть топор вешай. В углу утробно гудел огромный медный самовар. За грубо сколоченными столами сидел рабочий люд, извозчики с красными с мороза лицами, какие-то мелкие приказчики.

Упав на свободный стул у заиндевевшего окна, я бросил на липкий стол пятак.

— Половой! — крикнул я пробегавшему мимо парнишке в грязном белом фартуке. — Чаю хорошего! И чтоб крутой кипяток!

Через минуту передо мной стукнул стакан в тяжелом металлическом подстаканнике и блюдце с двумя кусками колотого сахара. Обхватив горячее стекло, я сделал осторожный глоток. Чай отдавал дымом, но был безумно вкусным.