Книжный остров мистера Фикри, стр. 38
Эй Джей думает, что произошла какая-то катастрофа, потому что Амелия никогда не ругается.
— Что такое?
— Вообще-то, я очень люблю твой мозг.
Эй Джей улыбается, и Амелия тихонько всхлипывает.
— О, довольно слез. Мне не нужна твоя жалость.
— Я не о тебе плачу. О себе. Знаешь, сколько я тебя искала? Сколько у меня было отвратительных свиданий? Я не могу, — она задыхается, — не могу вернуться на Match.com. Не могу, и все.
— Большая Птица всегда смотрит вперед.
— Большая Птица. Какого лешего? Переходить на прозвища после стольких лет!
— Ты встретишь кого-нибудь. Я встретил.
— Да ну тебя к черту. Ты мне нравишься. Я к тебе привыкла. Ты мой единственный, сволочь ты эдакая. Другого не будет.
Эй Джей целует ее. Она опускает руку под его больничный халат и сжимает между ногами.
— Я обожаю заниматься с тобой любовью, — говорит Амелия. — Если после операции ты станешь овощем, можно я все равно будут заниматься с тобой любовью? — спрашивает она.
— Конечно, — отвечает Эй Джей.
— И я не упаду в твоих глазах?
— Нет. — Он умолкает. — Не уверен, что мне нравится, какой оборот принимает наш разговор, — добавляет он после паузы.
— Ты позвал меня на свидание только на пятый год знакомства.
— Да.
— Ты был ужасно груб со мной в день нашей встречи.
— Не отрицаю.
— Я такая невезучая. Каким чудом я найду кого-то еще?
— Похоже, мой мозг тебя больше не интересует.
— Твоему мозгу конец. Мы оба это знаем. Но как же я?
— Бедная Эми.
— Да. Меня стоило пожалеть, еще когда я была женой книготорговца. А скоро я вообще стану вдовой.
Она целует каждую точечку на его больной голове.
— Я люблю этот мозг. Я люблю этот мозг! Это очень хороший мозг.
— Я тоже, — говорит Эй Джей.
За ним приходят медики.
— Я люблю тебя, — говорит Амелия, беспомощно пожимая плечами. — Хотелось бы сказать на прощание что-то более умное, но это все, что я знаю.
Когда он приходит в себя, слова как будто на месте. Он не сразу находит их, но они есть.
Кровь.
Обезболивающее.
Рвота.
Ведро.
Геморрой.
Диарея.
Вода.
Пластыри.
Подгузник.
Лед.
После операции его переводят в изолированное крыло больницы на месячный курс лучевой терапии. Его иммунная система настолько подорвана облучением, что к нему не пускают посетителей. Таким одиноким он в жизни себя не чувствовал, даже после гибели Ник. Ему хочется напиться, но его облученному желудку это не под силу. Такой была его жизнь до Майи и до Амелии. Человек не остров. По крайней мере, человеку очень тяжело быть островом.
Когда Эй Джея не рвет и когда он не впадает в беспокойную полудрему, он тянется за электронной книгой, которую на последнее Рождество подарила ему мать. (По мнению медсестер, электронные книги гигиеничнее бумажных. «Они должны писать это на коробке», — язвит Эй Джей.) Он обнаруживает, что не может дочитать роман до конца и не уснуть. Короткие рассказы лучше. Они всегда ему больше нравились. Читая, Эй Джей ловит себя на мысли, что хочет составить для Майи новый список рассказов. Она станет писательницей, он уверен. Эй Джей не писатель, но у него есть мысли по поводу этой профессии, и он хочет поделиться ими с дочкой. «Не спорю, Майя, романы по-своему хороши, но самое изысканное порождение мира прозы — это короткий рассказ. Если тебе покорится короткий рассказ, тебе покорится весь мир, — мелькает в голове у Эй Джея, перед тем как он проваливается в сон. — Надо это записать». Он пытается нащупать ручку, но рядом с туалетным бачком, к которому он привалился, ее нет.
По окончании курса лучевой терапии онколог обнаруживает, что опухоль не выросла, но и не уменьшилась. Он дает Эй Джею год.
— Речь и все остальное, вероятно, будет ухудшаться, — говорит врач тоном, который кажется Эй Джею неуместно бодрым. Неважно, Эй Джей рад, что возвращается домой.
Книготорговец. 1986 / Роальд Даль
Юмористическая миниатюра о книготорговце, который придумал необычный способ выуживать у клиентов деньги. В плане персонажей обычная для Даля палитра приспособленческого гротеска. В плане сюжета запоздалый поворот не искупает изъянов рассказа. «Книготорговец» не должен был попадать в этот список — у Даля он далеко не лучший. До «Агнца на заклание» ему вообще как до неба. И все-таки он здесь. Как объяснить его присутствие, если я знаю, что в нем нет ничего особенного? Ответ прост: твоему папе близки его персонажи. Они для меня не пустой звук. Чем дольше я торгую книгами (и, как бы сентиментально это ни звучало, чем дольше живу), тем больше убеждаюсь, что в этом вся соль. В том, чтобы найти связь, мой книжный червячок. Просто найти связь.
Это же так просто, думает Эй Джей. Майя, хочет сказать он, я все понял. Но мозг ему не дает.
Когда нет своих слов, мы говорим чужими.
Мы читаем, чтобы видеть, что мы не одиноки. Мы читаем, потому что одиноки. Мы читаем, и мы не одиноки. Мы не одиноки.
В этих книгах моя жизнь, силится сказать он. Прочти их, и будешь знать, что у меня на сердце.
Нельзя сказать, что мы романы.
Он почти нащупал нужную аналогию.
Нельзя сказать, что мы короткие рассказы. Хотя в этот момент жизнь кажется ему очень близкой к ним.
В итоге мы собрания сочинений.
Он много прочел на своем веку и знает, что не бывает сборников, в которых все сочинения идеальны. Есть удачные. Есть неудачные. Если повезет, попадется что-нибудь яркое, исключительное. По большому счету, только такие вспышки и запоминаются, да и то ненадолго.
Увы, ненадолго.
— Папа, — говорит Майя.
Он пытается понять, что она говорит. Движения губ и звуки. Что они означают?
К счастью, она повторяет:
— Папа.
Да, папа. Папа это я. Папа это тот, кем я стал. Отец Майи. Майин папа. Папа. Какое слово. Какое большое маленькое слово. Какое слово и какой смысл! Он плачет. Его сердце переполнено, и нет слов, чтобы облегчить его. Я знаю, для чего нужны слова, думает Эй Джей. Они позволяют нам меньше чувствовать.
— Нет, папа. Пожалуйста, не надо. Все хорошо.
Майя обнимает его.
Читать стало трудно. Если он очень старается, то еще может одолеть короткий рассказ. Романы выше его сил. Писать легче, чем говорить. Хотя писать тоже непросто. Он пишет по абзацу в день. По одному абзацу для Майи. Немного, но это все, что он может дать.
Он хочет сказать ей что-то очень важное.
— Тебе больно? — спрашивает она.
Нет, думает он. В мозге нет болевых рецепторов, потому он не может болеть. Как ни странно, процесс выживания из ума безболезненный. Эй Джею кажется, что это неправильно.
— Тебе страшно? — спрашивает Майя.
Смерти я не боюсь, думает Эй Джей. Но меня немного страшит, как мало меня остается. С каждым днем все меньше. Сегодня я мысли без слов. Завтра я буду телом без мыслей. Ничего не поделаешь. Но, Майя, ты сейчас здесь, и поэтому я рад быть здесь. Даже без книг и слов. Даже без ума. Как же, черт возьми, об этом сказать? Как хотя бы начать?
Майя смотрит на него и тоже плачет.
— Майя, — говорит он. — Важно только одно слово.
Он смотрит на дочку, пытаясь определить, понимает ли она его. Она хмурит лоб. Эй Джей видит, что не сумел понятно выразиться. Черт. В последнее время у него получается одна тарабарщина. Если он хочет, чтобы его понимали, лучше ограничиваться односложными ответами. Но некоторые вещи одним словом не объяснишь.
Он попробует снова. Он никогда не перестанет пробовать.
— Майя, мы есть то, что мы любим. Мы есть, потому что любим.
Майя качает головой.
— Прости, папа. Я не понимаю.