Только мы вдвоем (ЛП), стр. 53

Когда эйфория спадает, мы лежим вместе, сплетясь в клубок рук и ног на кровати, о которой я фантазировала с тех самых пор, как узнала о гормонах и половом созревании. Мягкая синева сумерек пляшет в окне, пока я запоминаю очертания закрытых глаз Эмброуза. Его дыхание ровное, и я ни за что не сдвинусь с места, хотя у меня уже затекла нога. Я не хочу его будить. Я никогда не видела его таким умиротворенным.

На тумбочке вибрирует его телефон, и я вскакиваю с кровати, чтобы перехватить его, пока он не проснулся. Я уже заношу палец, чтобы отключить звук, но прежде мой взгляд натыкается на имя.

Мама.

Тошнотворная волна подступает к горлу при мысли об Алиме. Я нахожусь всего в одном нажатии пальца от женщины, которая в детстве относилась ко мне как к родной дочери. От женщины, чью жизнь я так трагически и навсегда изменила. Неужели она как-то знает, что я сейчас с Эмброузом? Я слышала истории про материнскую интуицию. Матери знают, когда с их детьми что-то не так. Матери знают, когда ты врешь. Матери знают, когда их дети впервые занимаются сексом. Матери просто знают.

Дыхание учащается от мысли, что Алима в курсе, что я в постели с её сыном, и я поспешно сбрасываю звонок, надеясь, что это оборвет её всеведущую связь с ним.

Я крадусь вдоль края кровати, двигаясь как ночной вор, и подбираю свою брошенную одежду. Одеваюсь в рекордные сроки и, пятясь к выходу из комнаты Эмброуза, бросаю на него последний взгляд. Мое тело и сердце умоляют меня вернуться в постель. Туда, где я чувствую себя цельной. Но образ рыдающей и кричащей Алимы заставляет меня безмолвно закрыть за собой дверь.

И тишина смыкает вокруг меня свои знакомые объятия.

Я так погружена в свои мысли, когда переступаю порог дома, что пропускаю мимо ушей слова миссис Клайн, которая перед уходом говорит, что меня наверху ждет гость.

Я швыряю ключи на комод и вскрикиваю, когда хриплый голос произносит:

— Гони все свои деньги!

Я щелкаю выключателем, освещая сидящего на моей кровати человека. Талли согнулась пополам от смеха, её лицо стало багрово-красным.

— Черт, видела бы ты свое лицо! — с её глаз катятся слезы, прежде чем ей удается взять себя в руки. — Погоди… тебя же реально чуть не ограбили. Блин, я и забыла. Ладно, шутка дурацкая, — добавляет она виноватым тоном.

— Талли, какого черта ты здесь делаешь?

Она откидывается на мои подушки, будто это в порядке вещей, что она сидит в моей спальне. В доме моего детства. В Мэне.

— Я соскучилась по своей лучшей подруге.

— Откуда ты вообще узнала, где я живу?

Она сплетает пальцы, на губах играет озорная улыбка, и этот жест напоминает мне о Кэт.

— Я позвонила сиделке твоего папы, Лоре. Ты оставила её номер на стикере на холодильнике. Я сказала, кто я такая, и она охотно пошла мне навстречу, когда я объяснила, что хочу устроить сюрприз своей самой лучшей подруге на свете.

Я скрещиваю руки на груди.

— Когда я давала тебе запасной ключ, чтобы поливать цветы и кормить Чеддера, я не думала, что ты начнешь шпионить.

Она фыркает:

— Ты меня вообще знаешь?

— Погоди… а кто присматривает за Чеддером? — улыбка Талли становится натянутой. — Талли, клянусь, если Джереми насильно накормит моего кота спаржей, я его убью.

Она снова заливается смехом.

Это просто не укладывается в голове. Талли ненавидит летать. Однажды она сказала мне, что лучше вытерпит лечение зубных каналов, чем сядет в самолет, — именно поэтому я знаю, что её визит далеко не такой спонтанный, каким она пытается его представить. Я прищуриваюсь и спрашиваю:

— Зачем ты приехала на самом деле?

Вся напускная веселость мгновенно слетает с её лица, уступая место искреннему сочувствию.

— Тебя долго не было, дорогая. Я подумала, что тебе не помешает друг.

Осознание обрушивается на меня как лавина. Она думает, что мне нужен друг, потому что знает: моему папе осталось недолго. Человеку в хосписе отмерено не так уж много времени. Спасая меня от необходимости говорить о нем, Талли театрально зевает.

— Слушай, я труп. Женщина, которая сидела со мной рядом в самолете, всю дорогу не давала мне уснуть — без конца чавкала жвачкой. Давай завалимся спать, а продолжить орать на меня ты сможешь завтра?

Я едва заметно киваю, после чего ускользаю в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Когда я возвращаюсь, Талли уже спит, причем в моем доме она устраивается с гораздо большим уютом, чем я сама. Я ложусь рядом с ней и закрываю глаза.

Моля о сне, который, я знаю, так и не придет, я не могу перестать думать о теплом теле через дорогу — о человеке, рядом с которым мне до сих пор отчаянно хочется лежать.

Не то чтобы я прыгала от радости из-за того, что Талли заявилась без предупреждения как раз в разгар моего экзистенциального кризиса, но должна признать, что её беззаботность стала долгожданной передышкой. Я и не осознавала, как сильно соскучилась по своей лучшей подруге. Она так увлеченно трещит без умолку, что это помогает мне отвлечься и от парня через дорогу, и от того факта, что от него ни слуху ни духу со вчерашней ночи — после того как я сбежала из его комнаты, словно какой-то секс по вызову.

Я спускаюсь вниз и застаю Талли за приготовлением черничных блинчиков с нуля; я усмехаюсь, зная, что дома из-за Джереми ей не удается отвести душу.

Я сажусь за стол, поджав колени к груди.

— Ты уверена, что приехала ради меня, или тебе просто нужно было выбраться куда-нибудь подальше, чтобы лопать всё, что захочется?

— К твоему сведению, я наконец-то поставила Джереми на место, — говорит она, показывая язык.

— Серьезно? Выкладывай.

Она качает плечами, переворачивая блинчик.

— Я сказала ему, что я самостоятельная личность со своими вкусовыми предпочтениями и больше не собираюсь их скрывать.

— Ого. И что он ответил?

Она поворачивается, ставя передо мной тарелку с блинчиками.

— Сказал, что заставлял меня жрать это дерьмо только потому, что я притворялась, будто мне нравится. Должна признать, умение разговаривать творит чудеса.

Я саркастически ахаю:

— Да ладно!

— Тебе бы тоже не помешало как-нибудь попробовать.

— Черт. Давай, режь по живому, чего уж там.

— Я просто к тому, что ты вечно избегаешь конфликтов. — раздается дверной звонок, и прежде чем я успеваю что-то возразить с набитым ртом, Талли вскакивает.

— Я открою!

Я оглядываюсь по сторонам, лихорадочно ища пути к отступлению, но сбежать из кухни не вариант. Мне пришлось бы пройти мимо входной двери.

— Смотри, кто заглянул, — говорит Талли, возвращаясь на кухню.

Следом за ней идет Эмброуз.

Он кивает подбородком на блинчики передо мной:

— Доброе утро.

У меня полон рот еды, и мое «доброе утро» звучит как невнятная каша.

Талли бросает на меня полный разочарования и брезгливости взгляд, после чего поворачивается к Эмброузу:

— А ты кто?

Эмброуз отводит взгляд от места, где я сижу, и дружелюбно улыбается, протягивая руку для рукопожатия:

— Я Эмброуз.

До Талли мгновенно доходит, кто это, и мне хочется уволочь её подальше, пока она не ляпнула что-нибудь такое, от чего мне захочется еще глубже вжаться в стул. Я округляю глаза, глядя на неё, и, к моему облегчению, её лицо становится абсолютно непроницаемым.

— Эмброуз… Хм. Никогда о тебе не слышала. — её ложь настолько безупречна, что даже я готова поверить.

Эмброуз смеется:

— А ты кто?

— Я лучшая подруга Мары.

Я перевожу взгляд на Эмброуза, готовясь увидеть в его глазах разочарование, но, когда он смотрит на меня, на его лице нет ничего, кроме искренней улыбки.

— Талли, можно мне поговорить с Марой наедине?

Я быстро качаю головой за спиной Эмброуза.

Не бросай меня. Не бросай меня.

— Конечно! Я как раз собиралась заскочить в душ. От меня до сих пор самолетом пахнет, — смеется она. Талли подыгрывает мне бровями, пятясь из кухни и бросая меня на произвол судьбы. Тоже мне, лучшая подруга называется.