Только мы вдвоем (ЛП), стр. 52

Я выдыхаю:

— Я понимаю.

— Знаю, что понимаешь.

Мы болтаем еще немного, прежде чем я ухожу. Через несколько дней Аня ложится в реабилитационный центр, и я предлагаю возить Мэтти навещать её, когда Эмброуз и Лора не смогут, если я сама еще буду в Спек-Лейк. Мы не подруги. И близко нет. Но между людьми, которые любят одних и тех же людей, возникает какая-то особая, ни на что не похожая связь.

Ради Мэтти я очень надеюсь, что Аня поправится.

Я стою перед дверью Эмброуза целых пять минут, раздумывая, стучать или нет. Слова Ани крутятся у меня в голове.

«Ты не можешь бегать вечно».

Такое ощущение, будто кто-то исподтишка ударил меня под дых. Нас с Аней связывает одна нить. Мы бежим. Мы беглянки. Потому что боимся того, насколько тяжелым может оказаться груз наших эмоций. Насколько всепоглощающим. Я позволила маме убедить меня, что эти эмоции — это чересчур. Что со мной что-то не так, что мне просто нужно «стать жестче». Но впервые в жизни я не хочу быть жестче. Я хочу расклеиться, и я хочу сделать это в руках человека, с которым чувствую себя в наибольшей безопасности.

С Эмброузом.

Именно это осознание заставляет меня трижды уверенно постучать в его дверь.

Когда Эмброуз открывает, на нем нет ничего, кроме спортивных штанов, сидящих низко на бедрах; моя кровь начинает бурлить, и мне приходится напоминать себе, зачем я здесь. Его глаза усталые, но когда они встречаются с моими, в них вспыхивает жизнь, они ждут, когда я заговорю.

— Можно войти?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы освободить узкий проход, в который я могу проскользнуть. Он смотрит на меня сверху вниз, его веки отяжелели, и я не могу сдержать судорожный вздох, когда мое тело слегка задевает его.

Когда будешь готова признать, чего ты хочешь на самом деле, придешь и найдешь меня.

Я целеустремленно шагаю мимо гостиной, мимо любой части дома, где есть мебель, на которой мы с Эмброузом могли бы сплестись в клубок. Мне нужно сохранить ясную голову, пока я говорю с ним. Я не могу отвлекаться на мысли о том, что он мог бы сделать со мной на диванах и креслах вокруг. О том, чего я сама хочу, чтобы он со мной сделал.

Я соображаю, какая комната могла бы стать нейтральной территорией, и направляюсь прямиком на кухню. Кухни — это совсем не сексуально.

Я опираюсь бедром о мраморную столешницу, и Эмброуз медленно входит следом, глядя на меня так, словно на мне нет заношенной старой футболки от Tommy Bahama с кофейным пятном. Что-то в нем изменилось. Появилось что-то хищное. Будто он больше не собирается скрывать тот факт, что хочет меня. Под кухонным светом я отчетливее вижу рельеф его груди. Ни одна частичка меня не унаследовала маминых художественных талантов, но в этот момент я бы всё отдала, чтобы написать портрет парня передо мной.

Эмброуз поднимает руки, хватаясь за дверной косяк над головой, и его глаза темнеют, когда он спрашивает:

— Уже знаешь, чего хочешь?

В его голосе слышится опасная резкость, напоминающая мне о том, какими мы были раньше. Вот только на этот раз мне хочется пораниться об эту его остроту, а не убегать от неё.

Мой голос срывается на дрожь:

— Я… я просто…

Он сдавленно рычит и отворачивается:

— Иди домой, Мара.

В моей груди вспыхивает злость:

— Не будь мудаком, дай мне минуту!

Он медленно поворачивает голову, насмешливо изогнув бровь.

— У тебя было семь лет.

Мне не следовало приходить. Я в его доме всего пять минут, а мы уже скалим зубы. Это определенно тревожный звоночек.

— Это было ошибкой. Мне пора.

Эмброуз даже не пытается изобразить удивление. Он проносится мимо меня и достает из холодильника пиво.

— Ну давай, Мышонок. Убегай. — он понижает голос на тон: — Тебе, блять, пора рекламный контракт с Nike заключать.

— Не называй меня…

Мой взгляд цепляется за что-то слева от его головы. Эту деталь легко не заметить, но она там. Прикреплена к уголку дверцы холодильника. Я смотрю в изумлении, потрясенная тем, что она до сих пор в идеальном состоянии после стольких лет.

— Откуда это у тебя? — Я указываю пальцем.

Эмброуз выглядит растерянным, но, проследив за моим взглядом, тихонько вздыхает. Я протягиваю пальцы, чтобы коснуться витражного стекла на магните.

Эмброуз подходит ближе к холодильнику, на его лице смесь нежности и стремления защитить. Словно я собираюсь забрать его обратно или разбить на миллион мелких осколков.

— Когда ты ушла той ночью, я увидел его на столешнице. А когда открыл, сразу понял, от кого он.

Размером он не больше плоской ракушки. И это всего лишь магнит. Но витражное стекло делает его похожим на старинную реликвию. Я купила его для Эмброуза, когда навещала маму в Париже и забрела в крошечный книжный магазинчик. Кому-то другому это показалось бы случайным подарком, но для нас двоих в нем был смысл. Маленький мышонок смотрит на меня в ответ, его глазки сделаны из рубинового и лазурного стекла. Мы тогда только-только снова начали нормально общаться, но мне хотелось, чтобы у него осталась маленькая частичка меня. Даже если никто другой не понимал её значения. Даже если эта частичка меня была в форме обычного магнитика на холодильнике.

Ком в горле становится тяжелым, а на глаза наворачиваются слезы.

— Ты хранил его всё это время?

Эмброуз легонько тянет за выбившуюся прядь возле моего уха, и его голос звучит хрипло, когда он говорит:

— Конечно, хранил. Это всё, что у меня от тебя осталось.

На этот раз первый шаг делаю я.

Я бросаюсь к Эмброузу, наслаждаясь звуком столкнувшихся друг о друга зубов. Я тут же забираю назад все свои слова о том, что кухни — это не сексуально. Всё еще держа в руке пиво, Эмброуз обхватывает свободной рукой мою талию и подсаживает меня на столешницу. Я сцепляю щиколотки у него за спиной, крепко прижимая его к себе, и он с содроганием выдыхает стон.

Мы цепляемся друг за друга, наше тяжелое дыхание кружится в воздухе. Я поддаюсь вперед и назад, пульсирующее ощущение тугим узлом стягивается у меня внутри. Я тянусь языком к его языку, но прежде чем они соприкасаются, Эмброуз отстраняет голову, крепко перехватив ладонью мой подбородок.

— Чего ты хочешь? — его голос звучит грубо, и всё его тело, твердое и напряженное, прижато к моему.

Всего одно слово, но оно означает всё:

— Тебя.

Звук облегчения, который вырывается у него, поражает меня подобно молнии. Рот Эмброуза заявляет права на мой, и его движения становятся требовательными. Я чувствую себя бомбой, которая спала годами, а Эмброуз только что нажал большую красную кнопку. Мы взрываемся вместе посреди его кухни, и внезапно кухни становятся моей любимой частью дома.

Бутылка пива с грохотом разбивается о пол, когда он обеими руками подхватывает меня и несет к лестнице. Нам плевать на беспорядок. На полу лежат разбитые осколки стекла, но я еще никогда в жизни не чувствовала себя такой цельной.

Эмброуз опускает меня на свою кровать, и я поражаюсь тому, как быстро он донес нас до своей комнаты, будто мог дойти туда с закрытыми глазами.

Он тянет за мою футболку:

— Подними руки, детка.

Я подчиняюсь.

Наше дыхание становится тяжелее, а сердца бьются чаще по мере того, как одежда летит на пол. Когда Эмброуз задерживает ладони у края моего белья, и в его глазах отчетливо читается вопрос, я киваю — не в силах облечь в слова то, как сильно я его хочу. Как сильно я всегда его хотела. Он опускается на меня, и я прижимаюсь к нему всем телом, пока моя голова покоится в его ладони. Он проводит пальцами по моим ребрам, и когда они скользят по затвердевшим соскам на моей груди, я прикусываю губу.

— Эмброуз, — умоляю я.

Когда Эмброуз тянется рукой к прикроватной тумбочке, я говорю ему, что пью таблетки, и он позволяет мне снова увлечь его в свои объятия. Медленно, будто стараясь запомнить это мгновение на всю оставшуюся жизнь, Эмброуз входит в меня, осыпая нежными поцелуями изгиб моей шеи. Наши движения — это танец, шаги которого мы уже знаем назубок, и когда та часть меня, что была туго сжата в течение семи лет, наконец взрывается, я вскрикиваю, впиваясь ногтями ему в спину. Эмброуз ловит этот звук своими губами, забирая его себе. А когда я начинаю круговыми движениями двигать бедрами, его глухие стоны удовольствия не заставляют себя ждать.