Только мы вдвоем (ЛП), стр. 40

Я и забыла, как сильно скучала по нашим озерам. Смена сезона официально принесла с собой похолодание, но мы всё равно плаваем часами, и эта прохлада на влажной коже кажется ожившим воспоминанием. В воздухе разносится смех, и я тихонько улыбаюсь про себя. Когда мы только приехали, я шла медленно и неуверенно, практически используя Эмброуза как живой щит. Но меня не встретили с презрением или осуждением, как я ожидала. Меня обнимали, окружали теплом, и впервые за долгое время я позволила себе насладиться этим.

Я наблюдаю, как Мэтти пускает камни по воде с другими ребятами, глубже зарываясь пальцами ног в мокрый песок. Эмброуз плюхается рядом со мной с картонной коробкой начос со всевозможной начинкой. Он протягивает её мне.

У меня округляются глаза, рот мгновенно наполняется слюной; я беру парочку чипсов и отправляю их в рот. Я блаженно стону:

— Если город и не способен что-то повторить, так это фирменные начос Энни Маклейн. — я тянусь за следующим. — Блин, да ты еще и джекпот сорвал. Здесь нет ни одного пустого чипса.

— Я сгреб всё сверху, — говорит он.

Я в недоумении наклоняю голову:

— Что?

— Верхний слой с подноса. Взял только те кусочки, на которых было больше всего вкуснятины.

— Ты стоял там и бережно выбирал начос, на которых было достаточно начинки? — я смеюсь. — Ты же вообще не любишь начос.

— Не люблю. Но ты-то любишь.

Мое сердце замирает, и когда я открываю рот, чтобы ответить, на меня спереди обрушивается целое ведро воды. Мэтти со смехом убегает, а друзья несутся прямо за ним.

— Мэтти! Нельзя так! — кричит Эмброуз. — Прости за это, Мышонок.

Я смеюсь, стягивая через голову промокшую футболку и оставаясь в одном старом черном лифе от бикини, который откопала в одной из коробок с вещами.

— Всё нормально. Он же ребенок.

— На, надень, — говорит он, кидая мне свой свитшот. Он падает мне на колени.

— Ой, мне не холодно.

Он шумно выдыхает, переводя на меня взгляд.

— Просто… — его глаза пробегают по завязкам моего лифа. — Надень его.

Он снова отворачивается к начос, которые не любит, а я перевожу взгляд на воду, сдерживая легкую усмешку.

Я обещаю себе, что расскажу Эмброузу о стычке с бывшим Ани, пока мы играем с детьми в догонялки, но его расслабленная поза и ухмылка на лице заставляют меня промолчать. Потом я пытаюсь завести разговор, когда мы жарим маршмеллоу, но мы с Мэтти вступаем в жаркий спор о том, какие сморы вкуснее: с полностью обуглившимся маршмеллоу или со слегка подрумяненным.

Проводить день вместе слишком легко. Естественно. И я понимаю, что это потому, что нам с Эмброузом не привыкать копить воспоминания на троих. Мне не хочется всё портить.

Когда мы наконец въезжаем на подъездную дорожку Эмброуза, с тронутой солнцем кожей и песком между пальцами ног, на улице вовсю хлещет ливень. В гостиной загорается свет, и входная дверь открывается. Аня выбегает с зонтом, выглядя просто, но хорошо в лиловом спортивном костюме. Её глаза кажется усталыми, когда она отстегивает спящего Мэтти от детского кресла и берет его на руки.

Она нежно целует его в лоб, и меня пронзает мысль: передо мной женщина, которая любит своего ребенка всем сердцем. Невзирая на все свои пороки.

— Он хорошо повеселился? — спрашивает она Эмброуза, полностью игнорируя меня на пассажирском сиденье.

Эмброуз мягко улыбается:

— У него жутко разболелся живот от всей той еды, которой он набил живот, но, думаю, будь у него шанс, он бы всё повторил.

Аня тихонько смеется, и от этого кажется моложе. Более живой, несмотря на фиолетовые мешки и глубокие морщины на лице.

— Я рада, что вы все хорошо провели время.

Вы все? Это включает и меня? Прежде чем я успеваю ответить, Аня закрывает дверцу и идет к своему дому, неся Мэтти так, словно он весит не больше мешка с мукой.

Когда я поворачиваюсь к Эмброузу, он выглядит таким же озадаченным, как и я, и я решаю, что лучше ничего не спрашивать.

— Спасибо за сегодня, — говорю я, подбирая сумму с пола.

Эмброуз кивает, и я воспринимаю это как сигнал, что пора идти. Я не торопясь иду к своей входной двери, не обращая внимания на дождь. Оказавшись внутри, я разворачиваюсь, чтобы запереть замок на задвижку, но останавливаюсь, чтобы посмотреть на его дом.

Эмброуз стоит, прислонившись к боку машины, всё с тем же растерянным выражением лица, и смотрит прямо на меня сквозь дождь.

Я запираю дверь и делаю несколько глубоких вдохов в темноте прихожей. Когда Эмброуз смотрит на меня, он каким-то образом умудряется поглощать весь кислород в радиусе пяти миль.

В доме так тихо, что я слышу, как одежда шуршит по телу, пока я иду к лестнице. Лоры нигде не слышно. От холодного сквозняка волоски на моих руках встают дыбом, и я инстинктивно растираю их. Я иду на это ощущение прохлады и оказываюсь в гостиной, где Эмброуз планирует заменить раздвижные двери. Всё вроде бы на своих местах, но шею обвивает струйка холодного воздуха.

Я медленно подхожу к раздвижной двери, осматривая её. Щелкаю выключателем, чтобы получше всё разглядеть, но ничего не происходит. Наверное, это из-за дождя, и я мысленно добавляю это в список того, что Эмброузу придется починить. Включив фонарик на телефоне, я вытягиваю руку перед собой, и мое сердце уходит в пятки. Заметить это трудно, но оно там: маленький деревянный брусок удерживает раздвижную дверь приоткрытой — от силы дюйма на два.

Лора, должно быть, оставила её открытой случайно. Она всё сокрушалась, что свежий воздух с улицы куда полезнее для здоровья, чем отфильтрованная гадость из кондиционеров. Но где же она сама?

Я как раз отпинываю брусок носком ботинка и запираю раздвижную дверь, когда сверху доносится приглушенный лай.

Отсо.

Лора больше никогда не запирает его в комнате, по крайней мере с тех пор, как он привык ко мне. Может, он опять залез в мусорку и она не выдержала. Я поднимаюсь по лестнице, подсвечивая себе дорогу телефоном. Я внимательно прислушиваюсь, и справа — возле шкафа для пальто — лай становится громче.

Я привыкла ходить по дому в темноте, но сегодня в ней чувствуется что-то зловещее, и моя рука дрожит, когда я тянусь к дверной ручке. Отсо бросается мне к поясу, жалобно скуля, и я хватаюсь за косяк, чтобы колени не подогнулись. Позади него на полу лежит целая куча собачьих лакомств.

— Кто тебя сюда запер, малыш? — шепчу я.

Снизу доносится звук бьющегося стекла, парализуя мои движения. Отсо издает яростный, хищный лай, и я коленом заталкиваю его обратно внутрь. Если Лора внизу, я не хочу, чтобы на неё напали просто потому, что он напуган.

— Сидеть, приятель. Заходи обратно. Я вернусь через пару минут.

Он колеблется, но подчиняется приказу. Он садится в углу и от того, как он скулит, у меня сжимается сердце.

— Лора? — зову я, спускаясь обратно. Она не отвечает, и меня охватывает дурное предчувствие. Что-то не так. Каждая косточка в моем теле велит мне держаться подальше от нижнего этажа, и я бы так и сделала, если бы не…

Папа.

Я бегу к папиной комнате, спотыкаясь о развязавшиеся шнурки. В его комнате темно, если не считать светящегося ночника у окна. Подойдя ближе, я вижу, что он крепко спит, ровно дыша в идеальный такт с кислородным аппаратом. Я с облегчением выдыхаю и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в лоб.

Ты пересмотрела ужастиков, Мара.

Я прикрываю за собой дверь и слышу тошнотворный глухой удар прежде, чем успеваю его почувствовать. Перед глазами пляшут белые круги, а затем наступает тьма.

Когда я прихожу в себя, первое, что я замечаю, — это деревянный пол, на котором лежит мое лицо. Его позарез нужно помыть. Пыль забивается в ноздри, пока я пытаюсь выровнять дыхание. Второе, что я замечаю, — уже не темно. Маленькая лампа на столике в прихожей отбрасывает слабое свечение.

Рядом с лампой сидит бывший Аня.

Он выглядит спокойным, сидит, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Я облизываю сухие губы, остро чувствуя, как по лицу струится теплая жидкость.