Только мы вдвоем (ЛП), стр. 38

— Ты… ты уже знаешь историю Жанны д’Арк?

Он моргает один раз. Затем еще раз.

— Да.

— Откуда?

Он разглядывает свой ноготь, после чего пожимает плечом.

— У меня был курс по жизни Жанны д’Арк, когда я учился на лиценциата — эм, кажется, в Штатах это называется бакалавриатом.

Жан-Поль сбрасывает обувь в углу и с абсолютно невозмутимым видом наливает себе стакан воды — будто он только что не сообщил мне, что, по сути, является экспертом в той единственной теме, о которой я без умолку тараторила ему последние две недели.

Опешив, я спрашиваю:

— Зачем?

Он отвечает не задумываясь:

— Что «зачем»?

— Зачем давать мне каждый день без умолку рассказывать о её жизни? Зачем сидеть и выслушивать всё это? Ты наверняка знаешь больше, чем я вообще смогу узнать из этой книги — зачем тогда меня слушать?

Он обдумывает мой вопрос, после чего запрокидывает стакан, залпом допивая остатки воды. Он скидывает куртку, вешает её на вешалку в прихожей и возвращается, глядя на меня твердым взглядом.

— Потому что тебе есть что сказать. А люди должны слушать.

16

Настоящее

Я не видела Эмброуза с тех пор, как он утащил меня из бара и уложил в постель, словно пьяную девчонку из студенческого сестринства. Больше, чем стыд за то, что я заставила его бросить все свои планы с Аней и Мэтти, меня пугает другое: я боюсь, что он разглядит ту глубокую, въевшуюся в кости усталость, которая поселилась в моих глазах из-за того, что папе становится всё хуже.

Каждый раз, когда Лора собирается пойти погулять с Отсо, я настаиваю, что сделаю это сама, и поглядываю на дом через дорогу в поисках хоть каких-то признаков жизни. Днем машины Эмброуза никогда нет, а по ночам я заставляю себя не смотреть в окно, когда шуршание шин раздается на подъездной дорожке. Я не хочу видеть, как Аня выбирается с пассажирского сиденья, чтобы затем исчезнуть вместе с ним внутри дома. Эмброуз говорил, что между ними больше нет ничего романтического, но я ничего не могу поделать со своей ревностью к одной лишь её близости к нему. Что тут скажешь? Я обычный человек со своими слабостями.

Я смотрю «Касабланку» на телефоне и отвечаю на рабочие письма, когда Лора зовет меня снизу. Еле волоча ноги, я захожу в папину комнату и вижу, что она сгорбилась в кресле, вводя какое-то прозрачное лекарство через его капельницу.

— Не могла бы ты захватить мою медицинскую сумку из гостиной? Кажется, я оставила её на диване. — её голос звучит раздраженно, и она не смотрит мне в глаза.

— Конечно. — я собираюсь уйти, но вместо этого решаю сделать шаг ближе к ней. — Всё в порядке, Лора?

— Да, милая, — отвечает она, зажимая переносицу пальцами. — Не хотела говорить так резко. Твоему отцу прошлой ночью потребовалось больше ухода, так что я ушла домой только в три часа. А теперь еще моя сестра пропала без вести, и племянник остался у меня, — вздыхает она. — Прости. Тебе ведь совсем не хочется выслушивать проблемы старой женщины.

— Аня пропала?

— Да. Я ничего не слышала от неё уже два дня. То, что она сваливает Мэтти на меня или Эмброуза, дело обычное, но она хотя бы звонит.

От Лоры волнами исходит сильнейшая тревога. Я ни в коем случае не дружу с Аней, но не желаю ей ничего плохого.

— Я буду посматривать, вдруг замечу её, хорошо?

Лора кивает, но в её глазах нет облегчения. Она похожа на женщину, которая прожила тысячу жизней, и в каждой из них была ангелом-хранителем своей сестры. Мне это знакомо, ведь когда-то и у нас с Кэт всё было точно так же.

И тогда я позволяю себе подумать о ней. Недолго, буквально секунду или две. Короткое послабление. Я гадаю, где она сейчас и счастлива ли. Во времена торчащих ключиц и костлявых коленок я была её ангелом-хранителем, а она — моим. Кто заботится теперь о ней? Я могла бы пойти повидаться с ней. Я должна ей хотя бы это. Но для этого потребовалось бы мужество, а это слово никогда не было синонимом к имени Мары Мякинен.

Я ставлю сумку Лоры у её ног и наклоняюсь, чтобы поцеловать папу в щеку. И я чувствую, как меня затягивает волна. Волна эмоций, которая смыла бы меня и уничтожила само мое существование, позволь я ей это. Но мне нельзя. Потому что если я поддамся, то вряд ли уже когда-нибудь смогу прийти в себя.

— Не смотри на меня так.

Уязвимые карие глаза держат меня в плену.

— То, чего ты от меня хочешь… я не могу тебе дать.

Жалобный скулеж.

— Дело не в тебе, дело во мне.

Последовавшее за этим недовольное фырканье выходит настолько забавным, что заставляет меня рассмеяться. Отсо сидит передо мной — хотя это больше похоже на то, что он стоит — а у его ног лежит поводок, который он то и дело подталкивает ближе к моему ботинку. Лора не ждала, что я буду за ним присматривать, но даже я вынуждена признать, что этот член семьи размером с медведя пришелся мне по душе. Одних его огромных глаз было достаточно, чтобы уже не раз уговорить меня пойти с ним погулять.

Из его горла вырывается жалобный звуковой сигнал, показывающий, что он не брезгует и откровенным попрошайничеством. Я вздыхаю:

— То есть, ты хочешь сказать… что тебе нужно на улицу?

Стоит мне произнести это слово, как Отсо радостно гавкает и принимается гоняться за собственным хвостом, словно двухнедельный щенок. Я продолжаю его дразнить:

— Ну не знаю, что-то ты не особо рад мысли пойти на улицу! — я выделяю интонацией последнее слово еще сильнее, и он в ответ издает мощный рев всем телом. Кто-то счел бы меня ужасной за то, что я так вожу за нос это невинное существо, но я просто не могу сдержать смех при виде этой картины. Когда еще в моей власти окажется такое громадное млекопитающее?

Я наклоняюсь, хватаю поводок и пристегиваю его к ошейнику, скрытому в густой шерсти.

— Как пожелаешь. Пошли.

На улице ни души, а закат, разливающийся над тупиком с круговым разворотом, окрашивает дорогу в насыщенные красные и нежно-розовые тона сахарной ваты. Окна вокруг светятся теплым желтым светом. Все уже дома, в безопасности за своими входными дверями.

Отсо тащит меня по тротуару, который представляет собой скорее хаотичное сочетание цемента и клочков травы. В Нью-Йорке на такое пожаловались бы и починили в течение суток, лишь бы не получить судебный иск, но жителей Спек-Лейк подобные вещи не волнуют. Они принимают несовершенство — то, что прорастает в трещинах и расселинах. И хотя я родилась и выросла здесь точно так же, как и все остальные, я никогда не умела видеть красоту в изъянах.

Отсо бежит впереди, а я притворяюсь страшно впечатленной, когда он бросает палки к моим ногам, точно крестьянин, подносящий дары королевскому двору. Я как раз восторженно ахаю над одной особенно внушительной веткой, когда мне кажется, что кто-то зовет меня по имени.

— Мара! — снова раздается тонкий голосок, на этот раз ближе.

Мэтти несется через улицу, без всякой видимой причины — как всегда делают маленькие дети. Его раскрасневшиеся щеки подходят под цвет волос, и он напоминает мне лисенка, который торопливо мчится за зайцем. Следом идет Эмброуз, и от нервного напряжения я начинаю переминаться с ноги на ногу. Закатная палитра на небе окутывает его силуэт. Он весь состоит из оранжевого, красного и розового цветов, но его глаза… всё еще зеленые. Всегда эти зеленые глаза.

— Привет, Мэтти. — я улыбаюсь, переводя взгляд на маленького лисенка.

Он наклоняется, зарываясь лицом в шерсть Отсо, и весело хихикает, утопая в его слюнях.

— Чем занимаетесь? — спрашиваю я.

Я не свожу с него глаз, хотя чувствую тепло Эмброуза всего в нескольких дюймах от себя. Каждая клеточка моего тела реагирует на его близость, и я мысленно ругаю себя за то, что его присутствие так сильно на меня действует.

Мэтти отвечает в перерывах между поцелуями, которыми он осыпает голову Отсо: