Только мы вдвоем (ЛП), стр. 37

— Я возьму его.

Я кладу ловца солнца на стойку рядом с биографией, которую она принесла из подсобки. Пока она ищет упаковочную бумагу, чтобы завернуть мои покупки, моё внимание привлекает кое-что еще из корзины. Мне хватает всего нескольких секунд осмотра, чтобы понять: это было создано для него. Мы больше не разговариваем, и я, скорее всего, никогда ему это не отдам, но я должна это купить, хотя бы просто ради того, чтобы сохранить у себя. Я выкладываю эту вещицу на стойку, чтобы женщина добавила её к моей покупке.

— Пятьдесят евро, — говорит она.

Я бледнею от смущения. Надо было спросить, сколько стоит каждая вещь, прежде чем позволять ей так красиво всё упаковывать.

— Мне так жаль, — говорю я, выкладывая деньги на стойку. Я предполагаю, что биография — самая дорогая вещь. — Мне немного не хватает. Вы не могли бы убрать книгу?

Она кивает и относит коричневый пакет к кассе позади себя, чтобы выбить мне чек. Меня охватывает недоумение, когда она вкладывает пакет в мои руки. Он тяжелый. Я заглядываю внутрь и вижу все три вещи.

— Простите, мне кажется, вы ошиблись. Я дала вам недостаточно денег за всё это.

Она пожимает плечами и отворачивается от меня, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и принимается распаковывать очередную коробку.

— Как я уже сказала, chérie, иногда ошибки — это весело.

Следующие две недели пролетают как в тумане: каждую свободную минуту я провожу за чтением о Жанне д’Арк. Я то и дело заглядываю в книжные, запоем смотрю французские фильмы и уплетаю каждый божественный кусочек выпечки, который Жан-Поль приносит домой каждое утро. Джей-Пи старается не ходить за мной по пятам, а я в знак благодарности одариваю его каким-нибудь фактом о Жанне д’Арк всякий раз, когда мы пересекаемся. Мама по-прежнему с головой погружена в работу, и вижу я её только перед сном, когда она заходит пожелать мне спокойной ночи, вся облепленная слоями засохшей глины и льняного масла.

Я уже почти совсем позабыла про кинофестиваль, когда в один из вечеров Жан-Поль возвращается домой и встает в дверях моей комнаты, уперев руки в бока.

— Эм, bonjour? — говорю я.

— Я знаю, что непринужденность в одежде — это американский стиль жизни, но надеть спортивные штаны на Парижский международный кинофестиваль? Мара. Мне больно на это смотреть.

У меня округляются глаза, когда я вспоминаю, какое сегодня число.

— А-а, ты забыла. — в голосе Жан-Поля слышится облегчение. — Если соберешься быстро, мы еще успеем занять хорошие места на траве. Выезжаем через двадцать минут, идет?

— Да! — Я лихорадочно хватаю полотенце и приличную одежду. — А как же мама?

— Она встретит нас там.

Через сорок пять минут мы заезжаем на парковку фестиваля. Прежде чем выйти из машины, я хватаю стоящую у моих ног сумку, трижды перепроверив, не забыла ли взять маленький плед и легкий свитер. Когда Жан-Поль распахивает багажник, я едва сдерживаю смех.

Там рядышком стоят две сумки и корзина для пикника, доверху забитые вещами, которые он приготовил для сегодняшнего вечера. В сумках лежит целая куча стеганых одеял и мини-подушек, а корзина издает отчетливый звон стекла о стекло, когда он её поднимает. Не нужно быть гением, чтобы догадаться о содержимом. Я почти уверена, что у него по венам течет вино.

На удивление, мы добрались быстро и в итоге умудряемся занять место ближе всего к огромному экрану. Семьи и компании друзей устраиваются на своих пледах и ковриках, и я задаюсь вопросом, не напоминаем ли мы все лоскутное одеяло, если посмотреть сверху. Под экраном сооружена мини-сцена, на которой стоят несколько стульев и микрофонов.

— После каждого фильма режиссер и некоторые актеры поделятся мыслями и ответят на вопросы зрителей, — Жан-Поль указывает рукой вперед.

Я киваю, не сводя глаз со сцены и чувствуя, как под кожей бурлит предвкушение. Мне еще никогда не доводилось оказываться так близко к индустрии развлечений. В Спек-Лейк я могу смотреть сколько угодно фильмов, но здесь мне удается заглянуть за кулисы.

На сцену выходит высокий, долговязый парень, похожий на стажера, и объявляет, что первый фильм вечера — черно-белая инди-картина под названием «Луна принадлежит нам», начнется через десять минут.

Я хлопаю Жан-Поля по плечу, пока он раскладывает свою импровизированную сырно-мясную тарелку.

— Мама уже близко?

Его плечи напрягаются, и он сверяет время по телефону.

— Должна быть с минуты на минуту.

Гул голосов вокруг утихает, все начинают устраиваться поудобнее. На экране мелькают начальные титры, и Жан-Поль наклоняется ко мне, чтобы шепнуть, что мама немного задерживается из-за каких-то неполадок с главной обжиговой печью в мастерской. Я заталкиваю поглубже обиду, готовую вырваться из груди, и сосредотачиваюсь на фильме. Я не удивлена, но от этого удар не становится менее болезненным. Примерно на первой трети фильма Жан-Поль сквозь сжатые зубы шепчет, что мама успеет только ко второму фильму, и я равнодушно пожимаю плечом, полностью поглощенная конфликтом на экране. Героиня, Колетт, размышляет, как сказать своему возлюбленному, Франсуа, что именно она виновна в смерти его брата.

Только на середине второго показа — нуара под названием «Жизнь в тенях» — я переключаю всё внимание на Жан-Поля. Он в одиночку приговорил целую бутылку вина, и его плечи разочарованно поникли. Мамино отсутствие задело его сильнее, чем меня.

Я выкладываю прошутто и сыр бри на крекер, после чего прочищаю горло.

— Фильмы просто отличные, Джей-Пи. Спасибо, что вытащил меня сюда.

Он молчит, а когда переводит на меня взгляд, его глаза кажутся усталыми.

— Прости, Мара. Я просто не понимаю, как она могла так поступить.

У меня не хватает духу сказать ему, что для моей матери это в порядке вещей и её привычка вечно всё отменять в последний момент была вполне ожидаемой.

— Всё правда нормально, — говорю я с улыбкой, пытаясь разрядить обстановку. — Она такая с самого моего детства.

От этих слов Жан-Поль вздрагивает, а затем делает приличный глоток из новой, только что откупоренной бутылки вина. Я снова переключаю внимание на фильм, а он сипло произносит:

— Твоя мать — ходячая загадка.

Я замираю, позволяя ему продолжить.

— Когда я женился на ней, я думал: вот он, вот тот свет, который я так долго искал. Она была факелом, и если тебе везло оказаться рядом, она озаряла тебя. Танцевала вокруг тебя с этим… с этим своим сиянием. — Жан-Поль крутит серебряное кольцо на пальце, и его взгляд становится грустным. — Но она эгоистка. Не думаю, что она делает это намеренно. Она просто… не видит людей или вещей за пределами собственного света. И я люблю её. Я в любой момент согласился бы раствориться в её свете. Но мне жаль тебя, Мара. Мне жаль, что у тебя не было выбора.

Я не свожу глаз с экрана, затаив дыхание, чтобы сдержать дрожь в горле. Жан-Поль проявляет ко мне минутное милосердие и возвращается к своим сырам и вину, не пытаясь развивать эту тему дальше. И когда фильм заканчивается, я вместе со всей толпой поднимаюсь на ноги для оваций стоя. Мы все друг другу чужие люди, но я чувствую себя менее одинокой.

Наш путь обратно к парковке выходит невеселым, и пока Жан-Поль складывает всё обратно в машину, я устраиваюсь на переднем сиденье, положив на колени книгу о Жанне д’Арк. Он ведет машину в молчании, пока я читаю, а когда мы возвращаемся в квартиру, там темно и пусто. Я и так знаю, что мама всё еще в мастерской, а не спит в своей постели. Я швыряю обувь у двери и вяло бормочу «спокойной ночи».

— Тебе нужно будет поделиться со мной мыслями, когда дойдешь до момента, где Жанна д’Арк сдается Лионелю де Вандомму.

Я медленно поворачиваюсь.

— Что ты сейчас сказал?

Жан-Поль со стоном прижимает ладонь к лицу.

— Прости меня. Я выпил слишком много вина, и надо же — взял и испортил весь сюрприз.