Только мы вдвоем (ЛП), стр. 36

Она прочищает горло.

— Мне нужно провести время в мастерской. Жюльен уже прожужжал мне все уши насчет второго этапа моей серии керамики, а я отстаю от графика сильнее некуда.

Она накидывает на плечи тонкую шаль, словно этого объяснения вполне достаточно. Я поворачиваюсь к Жан-Полю:

— Я собираюсь пройтись по книжным, поискать биографию Жанны д’Арк. Но спасибо за…

— Погоди-ка, — прерывает он, вскидывая руки. — Изабель, у нее же летние каникулы. Мы должны проводить время вместе. — я не могу понять, из-за меня он нахмурился или нет.

Мама пронзает меня умоляющим взглядом, практически умоляя избавить её от необходимости проводить со мной время. Это почти комично. Почти. Я непринужденно улыбаюсь Жан-Полю:

— Я же здесь на несколько недель, Джей-Пи. У нас на всё хватит времени.

От мамы волнами исходит облегчение, и я отмахиваюсь от этого прежде, чем позволю ему себя ранить. Жан-Поль выглядит неубежденным, но отступает.

— Ладно, — вздыхает он, глядя прямо на мою мать. — Но через две недели начнется Парижский международный кинофестиваль. Мара, я знаю, что ты любишь кино. Мы пойдем все вместе. Вместе.

Почувствовав укор в его голосе, мама быстро соглашается, чмокает каждого из нас в щеку и ускользает за входную дверь. Я не могу решить, что впечатляет меня больше: то, что Жан-Поль посмел возразить моей маме, или то, что он запомнил мою любовь к кино.

Надеяться, что мамин уход скроет и мой собственный, бесполезно; я пячусь назад к гостевой комнате, на ходу пытаясь стащить один из круассанов. Но прежде чем мои пальцы успевают сомкнуться вокруг этого восхитительного кусочка рая, Жан-Поль перехватывает инициативу и подхватывает всю тарелку.

— Позавтракай со мной.

Я прищуриваюсь, как бы говоря: «красиво сыграно», а он самодовольно ухмыляется в ответ, словно говоря: «знаю». Мы втискиваемся в крошечный кухонный уголок, и я, не теряя времени, принимаюсь уплетать круассан. Начинка из темного шоколада — теплая и тягучая. Мы едим в уютном молчании.

— Итак. У тебя ведь есть парень, да? — Он стряхивает крошки с рубашки салфеткой.

— Да, — говорю я, делая еще один укус.

Он расплывается в улыбке.

— И как же зовут этого счастливого джентльмена?

Я отвечаю с набитым круассаном ртом:

— Брэндон.

Жан-Поль весело приподнимает бровь и начинает смеяться.

Я напрягаюсь.

— Что смешного?

Он снова смеется, тянясь за следующим круассаном — на этот раз посыпанным ассорти из орехов.

— Обычно, когда леди говорит о том, кого любит, она сияет, как Сена по ночам. Я спрашиваю тебя о твоей любви, а ощущение такое, будто я спросил про погоду.

Я ерзаю на своем стуле, который на самом деле никакой не стул, а переделанный табурет. Неудобный до ужаса.

Художники.

— Конечно, я люблю Брэндона, он же мой парень, — говорю я.

— А-а. Потому что одного не бывает без другого?

Его вопрос звучит скорее любопытно, нежели сурово, и я на мгновение задумываюсь над ним. Неужели я считаю, что люблю Брэндона, только потому, что мы состоим в отношениях?

Жан-Поль прерывает мои мысли, слегка похлопав меня по руке.

— Пусть мое любопытство тебя не пугает. Я всего лишь болтливый старик. Совсем поэзия мне голову вскружила.

Я кривлюсь.

— Мне пора собираться. — я начинаю ставить тарелку в раковину и попутно прихватывая еще один круассан на потом.

— Мара, — зовет он, и я разворачиваюсь к нему. — Держи меня в курсе. Насчет того, что узнаешь о Жанне д’Арк.

И вот тогда моя улыбка становится искренней. Я коротко киваю ему и закрываю за собой дверь.

Книжный магазинчик меньше любого, что я видела — даже в Спек-Лейк, а это о многом говорит. Но, несмотря на скромные размеры, в этом крошечном уголке скопилось больше книг, чем в любом другом книжном, где я когда-либо бывала. Книги всех жанров были беспорядочно разбросаны повсюду, громоздились на стульях, столах и даже на полу. Как тут вообще можно найти то, что ищешь, уму непостижимо, и в конце концов я прихожу к выводу, что предназначение этого места, возможно, в том, чтобы книга сама нашла тебя.

Я брожу между двух проходов, стараясь не опрокинуть стопки под ногами, и вскоре уже кошусь на целую башню из биографий, среди которых нет ни одной о Жанне д’Арк. Я сдерживаю разочарованный вздох из-за здешнего хаоса, боясь, что звук эхом разнесется по крошечному залу. На карте я видела еще один книжный всего в паре кварталов отсюда. Может, там мне повезет больше.

— Вам помочь что-то найти? — женский голос раздается пугающе близко, и я подпрыгиваем от неожиданности, врезаясь в ближайшую книжную башню, отчего несколько штук падают на пол.

Я бормочу извинения и наклоняюсь, чтобы собрать книги. Надеюсь, они не пострадали, учитывая, что у меня в кармане сейчас всего тридцать евро.

— Оставь их.

Я застываю в полунаклоне и смотрю на неё. Оставить их? Оставить новенькие драгоценные книги на полу, как старые грязные ботинки? Ужас на моем лице заставляет уголок её рта дернуться. Не совсем улыбка, скорее легкий намек.

— Если человек ценит слова внутри только при условии, что обложка безупречна, значит, он вообще изначально не так уж сильно их ценит. — и с этими словами она разворачивается, возвращаясь к стойке.

— Подождите! — я спешу за ней. Она вовсю достает книги из большой коричневой коробки, но приподнимает бровь, показывая, что слушает. — У вас есть что-нибудь о Жанне д’Арк?

Продолжая разгружать коробку, она кивает.

— О девятнадцатилетней крестьянке, которая слышала голоса Бога? У меня есть две. Первая — покороче, там больше про её жизнь до войны. Вторая — полная история. Вот она-то тебе и нужна, если ты действительно хочешь понять эту воительницу. Хотя не понимаю, почему такая юная chérie, как ты, тратит всё свое время на чтение, вместо того чтобы совершать те многочисленные ошибки, которые готов предложить Париж.

Я морщу нос.

— Зачем мне совершать ошибки?

— Иногда ошибки — это весело, — подмигивает она.

Женщина старше моей мамы, но точный возраст я определить не могу. Впрочем, это неважно. Как и большинство женщин, которых я видела в Париже, она великолепна без особых усилий. Она даже не пытается скрыть «гусиные лапки» вокруг глаз или разгладить морщинки у рта. По её лицу видно, что она прожила яркую жизнь и ей не чужд смех — настолько, что его следы навсегда запечатлелись на её лице.

Я достаю кошелек для мелочи.

— Мне, пожалуйста, полную историю.

К моему удивлению, она одаривает меня широкой улыбкой и говорит:

— Отличный выбор.

Пока она направляется в угол магазина, который выглядит так, будто его разграбила банда разбойников, я разглядываю содержимое корзины передо мной. Внутри лежат безделушки ручной работы, созданные местными мастерами. Каждая вещица уникальна, и всё же в каждой из них кроется та самая магия, которая существует только в таком городе, как Париж.

Я осторожно перебираю вещицы, и моё внимание привлекает легкий блеск. Это ловец солнца в форме маленького, свернувшегося клубочком кота. Совсем крошечный, почти не занимающий места на моей ладони. Я поднимаю её навстречу утреннему свету, льющемуся из окна. Я поворачиваю кота из стороны в сторону, и преломленный свет рассыпается в миллионах направлений, заливая радужными бликами книги, все поверхности вокруг и мою собственную кожу. Я держу в руке весь цветовой спектр.

— Этот — последний в своем роде. У художницы, которая их делает, Селин, тяжелая форма ревматоидного артрита, и она больше не может работать руками. Её сын принес последние её работы, и их распродали за день. Этот, должно быть, просто затерялся на самом дне.

Выражение её лица становится мрачным, и я задаюсь вопросом, знает ли она Селин лично. Чувствует ли она боль в собственных руках каждый раз, когда говорит о ней.

Я еще раз кручу его на свету.