Только мы вдвоем (ЛП), стр. 35
Я не спорю и послушно поднимаюсь на подкашивающихся ногах. Эмброуз оплачивает мой счет, а я, ведомая лишь мечтами о мягкой постели, плетусь к выходу. Когда мы подходим к его машине, я упираюсь, заметив Аню на пассажирском сиденье. Делаю шаг назад, под ботинками шуршит гравий.
— Я передумала, подвозить меня не надо, — заплетающимся языком выдавливаю я.
— Да неужели? — цедит он. — И как ты собираешься добираться?
— С другом.
— И как зовут твоего друга? — Эмброуз складывает руки на груди.
— Машина, — говорю я.
— Твоего друга зовут Машина?
Меня уже вовсю шатает.
— Маша. Я имела в виду, Маша.
Прежде чем я успеваю дать дёру, Эмброуз надвигается на меня, подавляя своей массивной фигурой мою хрупкую комплекцию.
— Садись в эту чертову машину.
Я выпячиваю грудь и, подражая ему, говорю самым низким голосом, на какой только способна:
— Садись в эту чертову машину. Ой, посмотрите на меня, я Эмброуз, и я могу тут командовать, потому что я ростом с Крайслер-билдинг. — я закатываю глаза. — Вообще-то, ты не имеешь права говорить мне, что…
Эмброуз взваливает меня на плечо, словно я вешу не больше мешка с мукой, отчего я истошно вскрикиваю. Он распахивает дверь заднего сиденья и заталкивает меня внутрь. Когда он тянется к ремню безопасности, чтобы пристегнуть меня, я вовсю отбиваюсь, и он раздраженно фыркает.
— Вредина.
— Дикарь! — огрызаюсь я.
Когда он вставляет ключ в замок зажигания, я поворачиваю голову и издаю полный стыда стон, заметив четвертого пассажира.
Мэтти.
Он клюет носом, но мои крики, должно быть, разбудили его, потому что он уставился на меня во все глаза из своего детского кресла. Я прижимаюсь лбом к стеклу, не в силах смотреть ему в глаза в своем жалком состоянии.
Всю дорогу я неотрывно слежу за едущей прямо за нами «Тойотой Короллой», пока наконец глаза не закрываются сами собой, позволяя прохладе автомобильного стекла остудить мою пылающую кожу. Эмброуз и Аня впереди о чем-то тихо шепчутся, но у меня совсем нет сил подслушивать.
Машина останавливается, рычаг передач с щелчком встает на паркинг. Я тут же выбираюсь наружу, сообразив, что мы уже на моей подъездной дорожке. Вслепую ковыляя по ступеням крыльца, я тщетно пытаюсь попасть ключом в скважину, мысленно оправдываясь, что во всем виновата кромешная тьма. Лично от себя хочется спонсировать установку уличных фонарей в этом Спек-Лейк.
Я не сопротивляюсь, когда Эмброуз забирает ключ у меня из рук и сам открывает дверь. Не сопротивляюсь и тогда, когда он переплетает свои пальцы с моими, увлекая меня в дом.
В темноте прихожей нас поглощает тишина, пока мы смотрим друг на друга. Я просто стою и жду, когда он наконец уйдет, чтобы я могла рухнуть прямо на пол и вырубиться. Эмброуз шумно и раздраженно выдыхает и с легкостью подхватывает меня на руки. Я слишком пьяна для стыда, поэтому просто обвиваю его шею руками и зарываюсь лицом в его шею. Сон мгновенно накрывает меня с головой.
Я не помню, как мы поднимались по лестнице и как меня укладывали в постель, но когда среди ночи я открываю глаза, обнаруживая себя в одной огромной футболке и пушистых носках, на моей коже всё еще отчетливо держится свежий аромат чистого белья.
15
Прошлое, 15 лет
Многие девчонки моего возраста душу бы продали, чтобы провести лето в Париже, но я не из их числа. В другой жизни я была бы очарована магией этого города. Я бы восхищалась мерцающими огнями Эйфелевой башни, которые похожи на светлячков, если прищуриться. Я бы с радостью съедала столько свежих багетов, сколько вешу сама, улавливая их аромат, доносящийся из окон ранним туманным утром. Я бы шла чуть медленнее мимо уличных музыкантов у крошечных кафе, которые играют так, будто музыка нужна им для выживания куда больше, чем деньги, летящие в их шляпы. Я бы ценила Париж за всё, что он может предложить.
Но у меня свои счеты с Городом Света.
Париж для меня — не источник страсти к путешествиям, а причина моей горечи. Париж — это та блестящая игрушка, которая украла мою маму из семьи, соблазнив её своим блеском и золотом. Нет, Париж я не нравится и еще в десять лет я поклялась, что никогда не полюблю его.
Поэтому, когда мне приходится каждое лето приезжать в этот город по соглашению о разводе родителей, я сопротивляюсь этому изо всех сил, и это лето не исключение.
Когда я схожу с самолета, то вижу, как взгляд мамы падает на мою футболку с принтом: «Париж: город, который ты чувствуешь по запаху до того, как увидишь».
— Очень смешно, mija [9], — бормочет она, крепко меня обнимая.
От неё пахнет точно так же, хотя всё вокруг изменилось. Ваниль с нотками розы. На секунду я забываю о своем стоицизме и обнимаю её в ответ, вдыхая её запах, пока глаза пощипывает от слез. С каждым годом она выглядит всё моложе и энергичнее, словно стареет в обратном направлении. Она идет легкой, пружинистой походкой и заставляет людей оборачиваться везде, где бы ни появилась. Она — само воплощение жизни, и я понимаю, почему город не хочет возвращать её мне. Ей не место в Спек-Лейк.
— Как долетела? — спрашивает она.
Я поправляю дорожную сумку на плече и пожимаю плечами.
— Нормально. Еда в самолете в этот раз была даже ничего.
Она смеется, и боковым зрением я замечаю, как какой-то незнакомец улыбается ей в ответ.
— Ну, если у тебя такие стандарты, значит, я плохо постаралась, чтобы познакомить тебя с парижской кухней. Ты голодна? Тут прямо рядом с моей квартирой открылось одно марокканское местечко, и кефта мкауара [10] там просто божественна. Если поедем прямо туда, успеем до вечернего наплыва посетителей.
Она уже листает что-то в телефоне в поисках свободного столика, когда я накрываю её ладонь своей.
— Вообще-то, мам, я ужасно устала. Давай в другой раз, ладно?
Её плечи напрягаются, но она не выказывает никаких негативных эмоций. Она никогда их не показывает.
Почувствуй хоть что-то. Что угодно. Покажи мне, что это нормально.
Она сжимает мою руку и улыбается:
— Конечно. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.
Запах свежих круассанов пробуждает меня ото сна. Солнце пробивается сквозь портьеры в гостевой комнате, а на кухне мужской смех смешивается с маминым. Я чищу зубы, после чего натягиваю чистые джинсы и футболку, которую получила, когда записалась в школьный киноклуб. Если единственное, что отделяет меня от свежих круассанов, — это пара минут болтовни ни о чем, я готова на это пойти. Маленькие жертвы.
— Bonjour, Мара! — восклицает Жан-Поль, притягивая меня к себе для объятий еще до того, как я толком успеваю зайти на кухню. Мои руки безжизненно висят по швам, пока он меня не отпускает.
— Джей-Пи. — я беру кружку кофе, которую мне протягивает мама.
Жан-Поль похож на заводную игрушку, которая может работать без остановки. Словно кто-то завел его, а механизм сломался, и теперь он просто не знает, как остановиться. Он вечно радостный — что кажется мне подозрительным — и от него всегда пахнет пралине. Он пекарь, причем весьма престижный по парижским меркам, что и объясняет наличие круассанов.
Я ничего не имею против Жан-Поля. Вообще-то, при любых других обстоятельствах мне, возможно, даже нравилось бы проводить с ним время. Но, как и сам Париж, Жан-Поль отправлен в ту часть моего списка, где находятся вещи, которые я отказываюсь любить из принципа.
— Ну что, какие у нас планы на сегодня? — спрашивает он, восторженно хлопая в ладоши. Я знаю его уже два года, и каждый раз, когда он говорит, я представляю себе того маленького французского подсвечника из «Красавицы и Чудовища».
Молчание становится невыносимым; мы переглядываемся в ожидании того, кто заговорит первым. Мама всегда радушно принимает меня во время моих визитов, но на самом деле мы никогда не проводим много времени вместе. Она ставит на первое место свое искусство и предоставляет меня самой себе, а сама с головой уходит в работу. Я уже составила список новых книжных магазинов и кафе, которые планирую сегодня изучить.